Поиск авторов по алфавиту

Автор:Платон

Платон Кратил

198

Платон.

КРАТИЛ.

 

ЛИЦА РАЗГОВАРИВАЮЩИЕ:

ЕРМОГЕН, КРАТИЛ и СОКРАТ.

 

 

383.

 

 

 

В.

Ерм. Хочешь ли; сообщим свое рассуждение и Сократу?

Крат. Если тебе угодно.

Ерм. Кратил этот говорит, Сократ, что правильное название каждой вещи прирождено ей природою, и что не то ее имя, которым называют ее некоторые, условившись называть так и издавая часть своего голоса, но и у греков и у варваров есть прирожденная всем им правильность наименований. Так вот я и спрашиваю его:— имя ему «Кратил»—истинно или нет?—Он соглашается, что это действительное его имя. Ну, а Сократу? спросил я.— «Сократ», отвечает он.—Не так же ли и всем другим людям,—каким именем каждого называем, то и

1) Хочешь ли, сообщим свое рассуждение и Сократу? Аст (De vita et scriptis Platonis p. 274) полагает, что этот диалог потерял свое начало: но мы никак не думаем, чтобы кто-нибудь согласился с его мнением, кому известно, что Платону иногда нравилось вводить внимание читателя вдруг в самую средину предмета. Весьма подобно этому и начало Филеба: «Смотри-ка, Протарх, что намерен ты теперь говорить за Филеба, и против какого нашего положения хочешь спорить, если оно высказано не по твоим мыслям». Можно сравнить также начала Пира, Менона и некоторых других диалогов.

 

 

199

есть его имя?—Однако ж тебе-то имя не «Ермоген» 1), говорит он, хотя бы и все так называли тебя.—Когда же стал я спрашивать и усиливался узнать, что тут разумеется, он не объяснил мне ничего, а только смеется надо мною, показывая вид, что предоставляет собственному моему уму знать об этом. Между тем если бы он захотел высказать ясно, то привел бы к убеждению и меня, и я говорил бы то же, что говорит он. И так, если ты можешь как-нибудь разгадать 2) оракул Кратила, то я с удовольствием послушал бы. Или еще приятнее было бы удостовериться, что кажется самому тебе в рассуждении правильности имен, если бы ты захотел сказать это.

Сокр. Ермоген, сын Иппоника! есть старинная пословица, что прекрасное трудно 3), когда приступаешь к его изучению. Так-то и об именах—учение не маловажное. Если бы я слышал пятидесятидрахмовый урок Про дика 4),

 

 

384.

 

 

 

 

 

 

В.

1) Кратил шутливо отказывал Ермогену в его имени, говоря, что оно никак к нему не идет, и имел в мысли, вероятно, то, что Ермоген и не красноречив, в чем сам он сознается, р. 408 В, и не богат, что показывает р. 384 С. Сравн. р. 407 E sqq.

2) Кратил высказал свое мнение не открыто и ясно, а прикровенно и темно, как обыкновенно высказывались провещатели. Поэтому провещание, μαντεία, есть положение, выраженное темно и прикровенно. Оттого хорошо идет сюда и глагол συμβαλεῖν, гадать. Может быть, здесь имелось в виду и то, что Кратил в этих вещах слишком много приписывал провещателю Эвтифрону.

3) О пословице: χαλεπὰ τὰ καλά, прекрасное трудно, см., кроме Схолиаста кэтому месту, De Republ. IV, р. 435 С. VI, р. 497 С. Hipp. Mai. р. 304. 3.

4) Сократ искусно подшучивает и над хвастовством софиста, требовавшим за свои уроки по пятидесяти драхм, и над своею бедностью, которая не позволяла ему принадлежать к служителям дорогой его мудрости. О дружеских отношениях Сократа к Продику см. прекрасные места Protagor. р. 341 А Charmid. р. 163 D. Софистучил так, что, смотря по содержанию урока, илидаже по различию слушателей, требовал и различного вознаграждения. Да и автор Аксиоха (с. 6) говорит, что Продик преподавал иное за полдрахмы с каждого слушателя, иное за две драхмы, иное за четыре. Из настоящего места мы узнаем, что он рассуждал также περὶ ὀνομάτων ὀρθότητος,—и это были уроки дорогие, пятидесятидрахмовые, стоившие около десяти рублей (Aristot. Rhetor. III, 14).

 

 

200

 

 

С.

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

E.

 

 

 

385.

по выслушании которого, говорить он, становишься знающим это; то ничто не помешало бы тебе сейчас узнать истину о. правильности имен: но я не слышал его, а слышал драхмовый; так не знаю, сколько тут истинного. Я готов исследовать это сообща с тобою и Кратилом. А что имя тебе, говорит он, поистине не «Ермоген», то я подозреваю здесь его шутку. Может быть, он думает, что ты, стараясь собирать деньги, всякий раз встречаешь неудачи. Но я уже сказал, что знать такие вещи трудно; надобно это дело рассмотреть сообща,—как ты будешь говорить о нем, и как Кратил.

Ерм. Что касается до меня, Сократ, то, часто-таки разговаривая об этом со многими другими, я не мог убедиться, будто есть какая-то иная правильность имен, кроме утвержденной условием и согласием; ибо мне кажется, что какое кто чему дал имя, такое и правильно. И если бы опять одно название заменено было другим, то первое было бы уже нехорошо, хотя и последнее тоже не более правильно. Когда, например, мы даем другие имена своим слугам; тогда имя новое не более бывает правильно, как и прежнее; ибо ничему никакое имя не прирождается от природы, но все имена зависят от закона и обычая лиц, которые приурочивают и называют вещи. Если же это не так, я готов поучиться и слушать не только Кратила, но и всякого другого.

Сокр. Может быть, и есть что-то в словах твоих,

1) Слугам—собственно домашним или домочадцам, οἰκέταις. Греки, по естественной мягкости своего характера, этим же именем называли и рабов, подобно римлянам, которые давали им имена familiae и familiarium. См. Athenaeus VI, 19. PolluxIII, 82. S e n e с. Epist. 47. Macrob. Saturn. I, 9. Но так как имена рабов были различны и происходили от различных причин и случаев, то очень могло быть, что они называемы были то теми, то другими именами, по произволу господ. Забавен на этот счет рассказ Аммония Гермиаса у Аристотеля (De interpret. р. 31 sqq.). Диодор Кронос, чтобы доказать произвольность имен, называл своих рабов частицами языка, и одного именно заключительною частицею ἀλλὰ μἡν.

 

 

201

Ермоген; но рассмотрим положение: как кто называет каждую вещь, так ей и имя.

Ерм. Мне кажется.

Сокр. Хотя бы частный человек называл, хотя бы город?

Ерм. Полагаю.

Сокр. Но что, если я назову какую-нибудь вещь, например то, что теперь мы называем человеком,—если это самое я назову лошадью, а теперешнюю лошадь человеком: ведь общественное имя одному и тому же предмету будет тогда «человек», а частное «лошадь»; и опять— частное имя «человек», а общественное «лошадь»? Согласен?

Ерм. Мне кажется.

Сокр. Хорошо; скажи мне вот что: называешь ли ты что-нибудь—говорить истинно и ложно?

Ерм. Называю.

Сокр. Не возможна ли одна речь истинная 1), а другая ложная?

Ерм. Конечно.

Сокр. Не правда ли, что кто о сущем говорит, что оно есть, тот говорит истину, а кто утверждает, что его нет, тот лгун?

Ерм. Да.

Сокр. Стало быть, возможно словом выражать то, что есть, и то, чего нет?

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В.

 

1) Общий очерк того, о чем рассуждают здесь Сократ и Ермоген, можно сделать так: Сократ учит, что кто хочет давать имена вещам, тот не должен следовать слепому произволу, не подчиняясь никакому закону, но обязан иметь в виду некоторую норму, чтобы при чтении букв взимаема была в рассмотрение самая природа всякой вещи: ибо, как верною речью почитается та, которая во всем своем составе согласна с природою вещей, к которым относится; так и имена, поколику части речи, должны представлять природу указываемых ими вещей. А отсюда Сократ заключает, что правильное значение имен не должно быть почитаемо в исключительной зависимости ни от природы самых вещей, ни от человеческого произвола. Однако ж это не заставляет Ермогена отступиться от своего мнения; он никак не допускает, чтобы приложение имен могло быть даже правильно, если оно не произвольно.

 

 

202

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

 

E.

Ерм. Конечно.

Сокр. Слово истинное в целом ли только бывает истинным, а части его не истинны?

Ерм. Нет, и части.

Сокр. Большие ли только части истинны, а меньшие нет, или все?

Ерм. Я думаю, все.

Сокр. В том, что ты говоришь, есть ли часть меньше имени?

Ерм. Нет, это самая малая.

Сокр. Следовательно, имя, заключающееся в речи истинной, произносится?

Ерм. Да.

Сокр. И само оно истинно, говоришь ты?

Ерм. Да.

Сокр. А речи лживой часть не лжива ли?

Ерм. Полагаю.

Сокр. Стадо быть, можно произнести имя и ложное и истинное, если можно произнести речь?

Ерм. Как не можно!

Сокр. Но как кто назовет вещь, так ей и имя?

Ерм. Да.

Сокр. И сколькими бы кто ни назвал вещь именами, столько их и будет? И тогда будет, когда назовет?

Ерм. У меня, Сократ, нет иной правильности имени, кроме той, что каждую вещь я могу назвать другим именем, какое ни придам ей, а ты—другим, какое ни придашь. Вижу, что так и в городах,—каждый к одним и тем же предметам иногда прилагает имена собственно для себя,—и эллины особо от иных эллинов, и эллины особо от варваров.

Сокр. Хорошо, увидим, Ермоген, таковыми ли представляются тебе вещи, что сущность их есть особая для каждого,—как говорил Протагор, полагая, что мера всех

 

 

203

вещей есть человек 1), то есть какими представляются предметы мне, таковы они для меня, а какими тебе, таковы для тебя; или вещи, по твоему мнению, в самих себе имеют некоторую основу сущности.

Ерм. Некогда, Сократ, и я, колеблясь сомнением, приходил к тому, что говорит Протагор; однако ж это, мне кажется, не совсем так.

Сокр. Что? Ты уже приходил к тому, что тебе не казалось, чтобы был кто-нибудь человеком злым?

Ерм. Нет, клянусь Зевсом; напротив, часто-таки я и сам терпел, так что некоторые люди мне кажутся очень злыми, даже весьма многие.

Сокр. Что ж? а людей очень добрых тебе еще не представлялось?

Ерм. Весьма немного.

Сокр. Так представлялись?

Ерм. Представлялись.

Сокр. Как же ты полагаешь это? Не так ли, что люди очень добрые—очень умны, а очень злые—очень безумны?

Ерм. Мне кажется, так.

Сокр. Но возможно ли, если Протагор говорил истину,— если, то есть, истина 2) в том, что что каждому из нас кажется, то и есть,—возможно ли, чтобы одни из нас были разумны, а другие безумны?

Ерм. Конечно нет.

Сокр. И это-то, я думаю, тебе очень кажется, что если

386.

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

 

С.

1) Это учение Протагора раскрыто Платоном во многих диалогах, и мы много раз объясняли его во вступительных своих рассуждениях и примечаниях. См. Protagor.; Theaet. р. 152 А, 177 С. Apolog. 28 E. Gorg. р. 512 А et аи.

2) Если, то есть, истина —в том. Сократ и здесь и в следующих далее словах, по-видимому, указывает на сочинение Протагора, озаглавленное словом Ἄλήθεια. Подобное косвенное указание мы видим и в Теэтете р. 171 С: οὐδενὶ ἂν εἴη ἡ Πρωταγόρου ἀλήθεια ἀληθἡς. Ib. p. 162 : εἰ. ἀληθἡς ἡ Ἄλἡθεια Πρ. Ибо в этом сочинении объяснялось знаменитое его мнение о человеке, как мере всех вещей.

 

 

204

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

E.

есть разумность и неразумность, то решительно невозможно, чтобы Протагор говорил истину, потому что один, по правде, ничем не был бы умнее другого, если бы что каждому представляется, то для каждого было бы и истинно.

Ерм. Так.

Сокр. Равным образом не кажется тебе, думаю, и учение Эвтидема, что для всех вместе и всегда все равно; ибо тогда не было бы ни добрых, ни злых, если бы добродетель и порок были равны для всех.

Ерм. Справедливо говоришь.

Сокр. А когда и не для всех все вместе и всегда равно 1), и не для каждого в каждой вещи свое, так уже явно, что есть предметы, имеющие какую-то непреложную сущность сами 2) в себе, не для нас и не от нас,—влекомые нашим представлением туда и сюда,—но существующие по себе, для своей сущности, с которою срослись.

Ерм. Это, Сократ, мне кажется, так.

Сокр. Неужели же сами они таковы, а действия их не такого свойства? Или и это самое—действия—не есть ли один какой-то вид вещей?

1) Опровергнув умствование Протагора, Сократ видит, что Ермоген, если только не хочет он противоречить самому себе, не может одобрить и положение Эвтидема, который природу вещей почитал везде тою же, и по этому случаю из вышеприведенных посылок выводит заключение о ничтожестве Эвтидемова мнения. Эвтидем держался воззрения Протагорова, которое однако, чтобы привнести к нему что либо новое, несколько изменил. По его понятию, вещи таковы, какими кому кажутся, следовательно для всех вообще людей везде и непрестанно они те же. Он разумел здесь, без сомнения, всегдашнее тожество производимых вещами впечатлений, поколику они берутся отвлеченно. Вот как мнения Протагора и Эвтидема различает Прокл, р. 15: «Иное, говорит он, учение Протагорово, иное Эвтидемово; по смыслу первого, не представляется ничего подлежащего, что было бы таково или таково, кроме чувствуемого чрез смешение вещей деятельных и страдательных, а по взгляду Эвтидемову, каждое неделимое производит все вместе и всегда, и производит все справедливое. И так, эти софисты,вышедши из различных начал, сошлись в одном заключении».

2) Силу и природу вещей почитает Сократ не субъективною, о которой надобно судить в зависимости от чувственных наших ощущений, а скорее объективною, которая существует сама по себе и от извне не зависит.

 

 

205

Ерм. Конечно, и это.

Сокр. Стало быть, и действия совершаются по их природе, а не по нашему мнению. Если, например, мы возьмемся что-нибудь существующее рассечь, то надобно ли нам отдельную вещь рассекать, как бы мы ни захотели и чем бы ни захотели, или, желая известный предмет рассечь, мы будем это делать согласно с природою, чтобы, то есть, и рассекать его, и он рассекался естественно? Ведь тогда только, рассекая его, мы успеем в этом и поступим правильно: напротив, рассекая вопреки природе, погрешим и ничего не сделаем?

Ерм. Мне кажется, так.

Сокр. Равным образом, если мы возьмемся жечь, следуя ли всякому мнению будем жечь, или только правильному? А это мнение,—то, по которому каждый предмет жгут, и он жжется,-—естественно и согласно с природою.

Ерм. Так.

Сокр. Не так ли и прочее?

Ерм. Конечно.

Сокр. Но и говорить не есть ли одно из действий?

Ерм. Да.

Сокр. Так ли говоря, как кому покажется говорить, будет он говорить правильно, или больше успеет и скажет, если начнет говорить о вещах естественно и как позволяют они говорить о себе, а когда не так,—погрешит и ничего не сделает?

Ерм. Мне кажется, так, как ты говоришь.

Сокр. Но наименование не есть ли часть говора? ибо выражают речи, вероятно, именами.

Ерм. Конечно.

Сокр. Не есть ли и наименование некоторое действие, если и говор о вещах был некоторым действием?

Ерм. Да.

Сокр. Действия же представлялись нам действиями не для нас, но чем-то имеющим собственную свою природу.

 

387.

 

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

206

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Е.

 

 

388.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В.

 

Ерм. Так.

Сокр. Поэтому не следует ли и именовать вещи так, как и чем естественно именоваться им, а не так, как мы захотели бы, если думаем устоять в прежних своих соглашениях? И таким образом мы успешнее были бы в наименовании, а иначе нет.

Ерм. Видимо.

Сокр. Хорошо же; что надлежало рассечь, то надлежало, говорили мы, рассечь чем-нибудь?

Ерм. Да.

Сокр. Также, что надлежало ткать, надлежало ткать чем-нибудь, и что надлежало просверлить, надлежало просверлить чем-нибудь?

Ерм. Конечно.

Сокр. А что надлежало назвать, надлежало назвать чем-нибудь?

Ерм. Так.

Сокр. что же будет то, чем надлежало просверлить?

Ерм. Бурав.

Сокр. А то, чем ткать?

Ерм. Челнок.

Сокр. А то, чем назвать?

Ерм. Имя.

Сокр. Ты хорошо говоришь. Стало быть, и имя есть некоторое орудие.

Ерм. Конечно.

Сокр. Но если бы я спросил: что за орудие челнок? Не то ли это, чем ткут?

Ерм. Да.

Сокр. А что делаем мы, когда ткем? Не уток ли, и не разделяем ли сплошную основу?

Ерм. Да.

Сокр. Не то же ли скажешь ты и о бураве, и о прочем?

Ерм. Конечно.

 

 

 

207

Сокр. Так не сказать ли того же и об имени? Назвав имя орудием, что делаем мы им?

Ерм. Не могу сказать.

Сокр. Не учим ли чему друг друга, и не различаем ли вещей, каковы они?

Ерм. Конечно.

Сокр. Стало быть, имя есть орудие какое-то учительное и назначенное для разделения сущности, как челнок для разделения основы.

Ерм. Да.

Сокр. А челнок есть орудие ткацкое?

Ерм. Как же не ткацкое!

Сокр. Стало быть, ткач будет действовать челноком хорошо; хорошо же,—значит, по-ткацки. А учитель будет пользоваться именем хорошо; хорошо же,—значит, по-учительски.

Ерм. Да.

Сокр. Но чьим делом ткач действует хорошо, когда действует челноком?

Ерм. Делом плотника.

Сокр. Всякий ли—плотник, или только тот, кто знает искусство?

Ерм. Кто знает искусство.

Сокр. Чьим делом хорошо действует сверлильщик, когда действует буравом?

Ерм. Дедом кузнеца.

Сокр. А всякий ли кузнец, или только тот, кто знает искусство?

Ерм. Кто знает искусство.

Сокр. Пускай. Но чьим делом пользуется учитель, когда пользуется именем?

Ерм. И этого не могу сказать.

Сокр. И того-то не можешь ты сказать, кто передал нам имена, которыми мы пользуемся?

Ерм. В самом деле не могу.

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

208

 

 

Е.

 

 

 

 

 

389.

 

 

 

 

 

 

 

В.

Сокр. Не кажется ли тебе, что передал нам их закон?

Ерм. Походит.

Сокр. Стало быть, учитель пользуется делом законодателя 1) когда пользуется именем?

Ерм. Мне кажется.

Сокр. А законодателем кажется тебе всякий человек, или только тот, кто знает искусство?

Ерм. Кто знает искусство.

Сокр. И так, давать имена, Ермоген, есть дело не всякого человека, а только художника имен. А художник их, как видно, есть законодатель, который из художников между людьми весьма редкий.

Ерм. Походит.

Сокр. рассмотри же теперь, на что смотря, законодатель дает имена? исследуй это из прежнего. На что смотря, плотник делает челнок? Не на то ли, что способствует тканию?

Ерм. Конечно.

Сокр. Что же? если челнок, когда он делает его, раскалывается, то, смотря ли на расколовшийся, будет он делать другой, или на тот вид, по которому делал и расколовшийся?

Ерм. Мне кажется, на тот вид.

Сокр. Так не совершенно ли справедливо тот вид назовем мы челноком самим в себе?

Ерм. Мне кажется.

Сокр. Если же челнок делается, для тонкой ли то или

1) Ὁ νομος, закон, имеет также значение обычая, или навыка; поэтому Ермоген еще выше признал, что имена, по его мнению, прилагаются к вещам νόμω καὶ ἔθει των ἐδισάντων. Имея это в виду, Сократ теперь спрашивает; Ἄρ οὐχὶ νόμος δοχεί σοὶ εἶναι ὁ παραδοὺς ταῦτα; и чрез это самое приходит к тому следствию, что νομοδέτου ἄρα ἐργῳ χρήσεται κ. τ. λ. Таким образом, чтобы собеседнику легче было отвечать, Сократ спрашивает теперь не о самом налагателе имен, а скорее о том, кто передал их. Из этого ясно, почему здесь употребляется слово νομοθέτης.

 

 

209

толстой, для льняной или шерстяной ткани,—вообще для какой бы ни было; то не надобно ли смотреть на вид челнока, и для какой именно ткани был бы он наилучшим, не таким ли по природе следует и приготовлять его для каждой работы?

Ерм. Да.

Сокр. И в отношении к прочим-то орудиям тот же способ. Изобретши для неделимого орудие, свойственное ему по природе, надобно полагать его в той материи, из которой оно сделано, и полагать не как сам хочешь, а как свойственно; потому что бурав, например, по природе надобно к неделимому уметь полагать в железе.

Ерм. Конечно.

Сокр. А челнок, по природе свойственный неделимому, —в дереве.

Ерм. Так.

Сокр. Ибо особый челнок у нас по природе был, как видно, для каждого рода ткани; то же и о прочем.

Ерм. Да.

Сокр. Так и имя, свойственное по природе неделимому, почтеннейший; не должно ли тому законодателю уметь полагать в звуках и слогах и, смотря на это самое, что такое имя, составлять и придавать все имена, если он хочет быть верным их придавателем?—А что каждый законодатель полагает название не в тех же самых слогах, то относительно этого не должно оставаться в незнании. Ведь и всякий кузнец, делая то же самое орудие для той же самой вещи, полагает его не в то же самое железо, хотя, из другого ли железа сделано оно, здесь ли

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

E.

 

390.

1) От изобретателя имен Сократ требует двух дел: во первых, он должен изобретать имена применительно к звукам и слогам, чтобы чрез то самая природа вещей выражалась вернейшим образом; во вторых, он должен иметь идею имени, подобно тому, как делатель челнока, при постройке этого орудия, держит в уме самый вид его. Отсюда р. 390 А: ἔως ἄν τὸ τοί ἰνόματος εῖδος ἀποδιδῷ τὸ προςῆκον ἑκάστῳ ἐν ὁποιαιστοῦν συλλαβαῖς.

 

 

210

 

 

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

сделано, или у варваров, пока имеется в виду одна и та же идея,—оно правильно. Не так ли?

Ерм. Конечно.

Сокр. Таким образом не допустишь ли ты, что законодатель и здесь и у варваров, пока он держится вида имени, приличного неделимому в каких бы то ни было слогах, ничем не хуже законодатель здесь, как и во всяком другом месте?

Ерм. Конечно.

Сокр. Кто же будет знать, приличный ли челноку вид положен в каком-нибудь дереве? Сделавший ли его плотник, или пользующийся им ткач?

Ерм. Больше правдоподобно, Сократ, что пользующийся.

Сокр. А кто будет пользоваться делом лирщика? не тот ли, кто умеет наилучшим образом наблюдать над работающим и судить о его работе, хорошо ли она произведена, или нет?

Ерм. Конечно.

Сокр. Кто, то есть?

Ерм. Цитрист.

Сокр. А судить о работе кораблестроителя?

Ерм. Кормчий.

Сокр. Но кто в состоянии наилучшим образом наблюдать над делом законодателя и судить о его работе, как здесь, так и у варваров? Не тот ли, кто будет ею пользоваться?

Ерм. Да.

Сокр. А это не тот ли, кто умеет спрашивать?

Ерм. Конечно.

Сокр. Равно как и сам отвечать?

Ерм. Да.

Сокр. Умеющего же спрашивать и отвечать иначе ли назовешь ты, чем диалектиком?

Ерм. Не иначе, а так.

D.      Сокр. Стадо быть, строить руль есть дело плотника, под

 

 

211

надзором кормчего, если руль должен быть построен хорошо.

Ерм. Явно.

Сокр. А давать имя-то есть, как видно, дело законодателя, состоящего под надзором диалектика, если имена должны быть даваемы хорошо.

Ерм. Так.

Сокр. Поэтому не худо должно быть и то, как ты думаешь; Ермоген,—что, то есть, прикладывание имен есть дело не плохих и не случайных людей; да справедливо говорит и Кратил, утверждая, что вещи получают свои имена от природы и что не всякий есть составитель имен, а только тот, кто смотрит на имя каждого предмета в отношении к природе и может вид сего полагать в буквах и слогах.

Ерм. Я не нахожу, Сократ, что надлежало бы противопоставить твоим словам. Впрочем не легко так вдруг согласиться с тобою; мне кажется, скорее можно поверить тебе, если ты покажешь, что, по твоему мнению, составляет правильность имени по природе.

Сокр. Я, почтеннейший Ермоген, не говорю ни о какой правильности; ты забыл сказанное мною немного прежде, что я не знаю этого и что могу рассматривать это только вместе с тобою. И вот теперь, когда мы, я и ты, рассматриваем это, нам, против прежнего, представляется уже так много, что имя имеет у нас какую-то правильность по природе, и что не всякому человеку подручно уметь хорошо прилагать его к чему бы то ни было. Не так ли?

Ерм. Конечно.

Сокр. И так, после сего мы должны исследовать, если желаешь знать, что такое его правильность.

Ерм. Да, я конечно желаю знать.

 

 

 

 

 

 

 

Е.

 

 

 

391.

 

 

 

 

 

 

 

В.

 

1)Как ты думаешь. Относящиеся сюда мысли Ермогена чит. р. 384 D.

 

 

212

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

D.

Сокр. рассматривай же.

Ерм. Но каким образом рассматривать?

Сокр. Самое правильное дело, друг мой, рассматривать с знающими, платя им деньги и воздавая благодарность. Такие люди—софисты, переплатив которым много денег, и брат твой Каллиас 1) кажется мудрецом. А так как ты не распоряжаешься отцовским наследством, то должен докучать брату и просить его, чтобы он научил тебя правильности касательно этого, как узнал о ней от Протагора 2).

Ерм. Вот уж странною была бы моя просьба, Сократ, если бы тогда, как истины Протагоровой я вовсе не принимаю, то, что говорится в такой истине, принимал, как нечто стоящее внимания.

Сокр. Когда же не нравится тебе это, так надобно учиться у Омира 3) и у других поэтов.

1) О щедрости Каллиаса относительно софистов см.Apolog. Socr. р. 20 А. О дружеских же его связях с софистами, а особенно с Протагором, см. Protagor. р. 314 С sqq. Theaet. р. 165 А. Xenoрh. Symp. 1, 5.

2) По-видимому, здесь имеется в виду так называемая ὀρθοέπεια Протагора, которая занималась, без сомнения, изъяснением свойственных словам грамматических форм и показанием правильного их употребления. См. Aristot. Rhetor. III, 5. De sophistar. elenchis—p. 574, ed. Buhl. et Sprengel. Artium scriptorr. p. 472 sqq. Совсем иное было у Протагора ἡ τῶν ὀνομάτων ὀρθότης, рассуждавшая о происхождении и природе слов и бывшая частью книги, под заглавием Ἀλήθεια, о чем ясно свидетельствует и настоящее место. (Снес. р. 386 С). Абдеритянин, кажется, вышел из того положения, что человек есть мера всех вещей, и отсюда приходил к заключению, что и самое начало слов должно быть производимо от чувств, чтобы имена вещей были естественны. След этого учения заметен в Протагоре (р. 332 А): Ἐπειδή δὲ ὁ ἄνθρωπος θείας μετέσχε μοίρας, πρῶτον μὲν θεοὐς ἐνόμιζε,—ἔπειτα φωνὴν καὶ ὁνόματα ταχὺ διηρθρώσατο τῇ τέχνῃ, καὶ οἰκὴσεις καὶ ἐσθῆταςεὕρετο. И так, Протагор, кажется, полагал, что и имена вещей для каждого таковы, какими они постигаются и понимаются в зависимости от чувств, и потому они естественны. А отсюда явно, почему Ермоген, утверждавший противное, говорит с таким презрением о Протагоровой Ἄλἡθεια.

3) Показавши на взгляд справедливость Кратилова мнения, Сократ с этого места начинает в духе Кратила рассуждать так, что поставляет пред очами самый верный образ того способа, которым люди подобного рода пользовались при исследовании и обсуждении происхождения слов. Поэтому следую-

 

 

213

Ерм. А что же говорит Омир об именах, Сократ? и где?

Сокр. Во многих местах, особенно же важно и прекрасно там, где он различает, какими именами одни и те же предметы называют люди, и какими боги. Разве ты не думаешь, что в этих случаях слова его важны и удивительны относительно правильности имен? Ведь уж явно, что боги-то употребляют имена точно те, какие свойственны природе. Или не думаешь?

Ерм. Да, я, конечно, хорошо знаю, что если они называют, то называют правильно: но на что именно указываешь ты?

Сокр. Разве тебе не известно, что троянскую реку, которая единоборствовала с Идестом, боги, по словам Омира, называют Ксанфом 1), а люди Скамандром?

Ерм. Известно.

Сокр. Так что же? Не думаешь ли, что важное дело знать, почему больше правильно называть ту реку Ксанфом, чем Скамандром? Теперь, если хочешь, и касательно птицы, по его же словам,

В сонме бессмертных слывущей Халкидой,

у смертных Киминдой,—

 

 

 

 

Е.

 

 

 

 

 

 

392.

щих за сим рассуждений, явно усвояемых тогдашним грамматикам, никак не должно вводить в круг, убеждений Платоновых. Напротив, у Платона здесь все направлено к тонкому и ловкому осмеянию софистической этимологии. Этим только можно объяснить, почему и самые нелепые производства слов с такою отчаянною смелостью выставляются здесь как бы совершенно справедливые. С этою же целью, без сомнения, упоминает теперь Платон и о словах омирических·, ибо софисты,чтобы придать более важности своим словотолкованиям, обыкновенно ссылались на авторитет Омира и Исиода. (Сравн. р. 392 А, В·, 397 С; 407 А; 408 А·, 410 В. С al). Под Эвтифроном, учение которого Сократ, для изложения Кратилова мнения, притворяется слушавшим, разумеется, конечно, тот самый провещатель Эвтифрон, именем которого озаглавлен один из разговоров Платона. Он был убежден в себе так, что будто бы не говорил ничего маловажного, ничего низкого, ничего смертного. Поэтому и о производстве слов толковал не иначе, как под наитием какого-то божественного вдохновения и исступления. На такое его состояние указывают между прочим Εὐθύφρονος ἰπποι, р. 409 D.

1) См. Hiad. XX, 74.

 

 

214

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

D.

худое ли дело знать, насколько правильнее той же самой птице придавать название Халкиды, чем Киминды 1)? Встречаем мы также Ватиею 2) и Мирину, и многие другие нaзвания, как у этого поэта, так и у иных. Но исследования прочих названий может быть выше нас,—меня и тебя: рассмотрение же Скамандрия и Астианакса соразмернее, как мне кажется, с силами человеческими и легче; а эти имена, говорит Омир, принадлежали сыну Гектора, и показывает, какова их правильность. Вероятно, ты знаешь стихи, в которых заключается то, о чем я говорю.

Ерм. Конечно.

Сокр. Так думаешь ли, что Омир из этих имен почитал более правильным прилагать к сыну имя Астианакса, чем Скамандрия?

Ерм. Не могу сказать.

Сокр. Но рассматривай вот как. Если бы кто спросил тебя: умные ли люди правильнее дают имена, или неразумные?

Ерм. Очевидно, я сказал бы, что умные.

Сокр. Но женщины ли в городах, если говорить о целом роде, кажутся тебе умнее, или мужчины?

Ерм. Мужчины.

Сокр. Не знаешь ли ты, что, по словам Омира, ребенок Гекторов назван Астианаксом от троянцев, Скамандрием же, явно, что от 3) женщин, так как у мужчин-то он был Астианакс?

Ерм. Походит.

Сокр. А троянцев не почитал ли и Омир более мудрыми, чем женщин их?

1) См. Iliad. XIV, 291.

2) См. Iliad. II, 813.

3) Между тем Омир (Hiad. VI, 402) ясно говорит, что Скамандрием назвал его сам Гектор: τὸν ῤ Ἕκτωρ καλέεσκε Σκαμάνὸριον, αὐτὰρ οἱ ἄλλοι Ἀστυάνακτ’, οῖος γὰρ ἐρύετο Ἴλιον Ἕκτωp. Поэтому Платон, кажется, с намерением опустил это место, и поставил на вид только Iliad. ХХП, 506: ἀστυάναξ, ὄν Τρῶες ἑπίκλησΐν καλέουσιν οἶος γὰρ σφῖν ἔρυτο πύλας καὶ τείχεα μακρά.

 

 

215

Ерм. Я думаю.

Сокр. Стало быт, он полагал, что к сыну его правильнее прилагать имя Астианакса, чем Скамандрия?

Ерм. Видимо.

Сокр. рассмотрим же, почему это? Или сам он не открывает ли нам прекрасно причину этого, когда говорит: «мог он один защищать их город и длинные стены». Значит, потому, как видно, правильно было сыну этого защитника дать имя Астианакса, что оно выдержано отцом его, как говорит Омир.

Ерм, Мне кажется.

Сокр. Что же это будет? Я и сам тут ничего не понимаю, Ермоген; а ты понимаешь?

Ерм. Клянусь Зевсом,—и я.

Сокр. И Гектору-то, добряк, приложил имя не сам ли Омир?

Ерм. Почему так?

Сокр. Потому, мне кажется, что и оно близко к Астианаксу, и оба эти имени походят на эллинские,—так как ἄναξ и ἕκτωρ означают почти одно и то же,—оба эти имени царские; ибо чей кто был бы ἀναξ (царь), в отношении к тому он был бы, вероятно, и £κτωρ (обладатель), так как, очевидно, господствует над ним, обладает им и имеет его. Или тебе кажется, что я ничего не говорю, что я недоразумеваю и думаю, как бы лишь напасть на какой-то след Омировой мысли о правильности имен?

Ерм. Нет, клянусь Зевсом, не то, как мне кажется; ты, может быть, напал на что-то.

Сокр. Ведь правильно-таки, как мне представляется, порождение льва называть львом, а порождение коня—конем. Не говорю о том, что рождается как бы уродом,— от коня чем-то не таким, что конь; говорю о родовом порождении, согласном с природою. Если конь, вопреки природе, производит порождение быка по природе, то уже

 

 

 

 

 

 

Е.

 

 

 

 

 

393.

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

216

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

E.

 

 

 

 

 

 

 

 

394.

не жеребенком надобно назвать его, а теленком. Равным образом, если бы и от человека, думаю, произошло порождение не человека, этого порождения не следует называть человеком. И дерева, и все таким же образом. Или тебе не кажется?

Ерм. Кажется.

Сокр. Ты хорошо говоришь. Наблюдай же за мною, чтобы я как-нибудь не обманул тебя. Ведь на этом же основании, если порождение происходит от царя,—оно должно быть называемо царем: теми ли слогами означается оно, или другими,—это все равно; прибавляется какая буква, или отбрасывается,—и это ничего не значит, пока имеет силу проявляющаяся в имени сущность дела.

Ерм. Как это говоришь ты?

Сокр. Не хитро. Ты знаешь, что мы произносим имена стихий (слова), а не самые стихии,—за исключением четырех: ε, и, о, ω,—и что, обстанавливая их другими гласными и согласными, означаем таким образом прочие буквы и составляем их имена. И пока в имени полагается проявляющаяся сила стихии, правильно будет называть именем то, что она открывает нам. Например, вите присоединение η, τ и α, видишь, нисколько не повредило, чтобы целым именем этой стихии, которого хотел законодатель, нельзя было выразить ее природы. Так умел он хорошо давать имена буквам.

Ерм. Мне кажется, ты говоришь правду.

Сокр. Не то же ли самое и о царе? Ведь от царя, вероятно, будет царь, от доброго добрый, от прекрасного прекрасный, и все таким же образом,—из каждого рода другое такое же порождение, если не произойдет урод. Поэтому надобно прилагать к ним те же имена. Можно оразноображивать их слогами, чтобы показать неразумному, что, при существенном своем тожестве, они отличны друг от друга. Как лекарства врачей, различающиеся цветом и запахом, нам, при их тожественности,

 

 

217

кажутся иными, а врачу, рассматривающему силу лекарств, представляются теми же и не изумляют его примесью: так, может быть, и знаток в именах смотрит на силу их и не изумляется, если прибавляется к ним буква, или переставляется, или отбрасывается, или сила имени заключается и в совершенно иных буквах. Вот и в сказанном сейчас примере, Астианакс и Гектор состоят вовсе не из тех же букв, кроме буквы τ, однако ж означают одно и то же. Так-то и Археполис что общего имеет в буквах? а выражает то же самое. Много и других имен, которые не означают ничего, кроме царя; а иные-то опять означают военачальника, каковы: Агис, Полемарх, Эвполем. Бывают также и врачебные, например: Ятрокл, Акесимврот. Может быть, нашли бы мы множество и других, по слогам и буквам различных, а по силе выражающих одно и то же. Кажется так, или нет?

Ерм. Уж конечно кажется.

Сокр. Так рождающимся по природе надобно давать те же названия.

Ерм. Конечно.

Сокр. Но что, если против природы,—если рождаются в виде уродов? Например, когда от человека доброго и благочестивого рождается нечестивый: не так же ли надобно поступить, как мы сказали прежде, если бы конь произвел порождение быка,—надлежало бы, то есть, порождению дать имя не родившего, а рода, к которому оно относится?

Ерм. Конечно.

Сокр. Стало быть, и нечестивому, родившемуся от благочестивого, надобно дать имя его рода.

Ерм. Так.

Сокр. То есть, имя, как видно, не Феофила, не Мнисифеоса и никакое подобное, а такое, которое имеет про-

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

 

E.

 

 

218

 

 

 

 

 

 

395.

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

С.

тивное этим значение, если только названия должны быть правильны.

Ерм. По крайней мере всего более, Сократ.

Сокр. Так-то и Орест, должно быть, правильно назван, Ермоген, искусство ли какое приложило к нему это имя, или какой поэт, указывая именем на зверство его природы, на его дикость и горную (όρεινὁν) натуру.

Ерм. Видимо, так, Сократ.

Сокр. Пристало ведь это имя и отцу его по природе.

Ерм. Видимо.

Сокр. Должно быть такой какой-то и Агамемнон, когда над тем, что показалось ему, работает и упорствует, положив конец мнениям для добродетели. Доказательством его упорства служит неотступное стояние греческой толпы под Троей. Так что этот человек был по своей стоянке (ἐπιμονή)удивителен (ἀγαστός): это самое выражается именем Агамемнон. Может быть, правильно приложено к нему и имя Атрей 1): ибо убиение Хризиппа и то, что жестокого сделал он по отношению к Фиэсту,—все это вредоносно и гибельно (ἀτηρά) для добродетели (ἀρετήν). Так название его этим именем мало отступает от дела и прячется под покрывалом, чтобы не всем была известна природа этого человека: говорящим об именах довольно видно, что значит Атрей. Возьмешь ли τὸ ἀτειρες (несокрушимый),или то ἄτρεστον (бестрепетный),или τὸ ἀτηρόν (гибельный),—во всяком случае имя к нему приложено правильно. Мне кажется, что прилично дано имя и Пелопсу; потому что Пелопс означает человека близорукого, и такого названия он заслуживает.

Ерм. Как же это?

1 Хризипп был сын Пелопса и Астиопы. Так как отец любил его почти исключительно, то мачеха его Ипподамия, негодуя на это, расположила двух своих сыновей, Атрея и Фиэста, убить его (см. Н у g i n. f. 85. Раusаn. VI, 20). О жестоком поступке Атрея с Фиэстом см. Н у g i n. f. 88. Pausan. II, 18.

 

 

219

Сокр. Об этом человеке говорят, например, что в убийстве Миртила 1) он не предугадывал и не предвидел ничего, что в будущем произойдет для всего рода, какому от того подвергнется он бедствию,—когда, смотря только на близкое и настоящее,—что и значит πέλας,— старался всеми силами взять сторону жены своей Ипподамии. А что касается до Тантала, то всякий согласится, что к нему имя приложено правильно и по природе, если только справедливо все, о нем рассказываемое.

Ерм. Что же это такое?

Сокр. Он еще при жизни испытал много ужасных несчастий, в заключение которых и отечество его было всецело разрушено, а после смерти, в преисподней, над его головою, в соответствие его имени, удивительно повешен камень. И просто выходило, будто бы кто, желая назвать висящее (ταλάντανον), назвал прикровенно, и, вместо ταλάντανον, сказал Τάνταλον. Такое то, как видно, жребий молвы произвел имя и для него. Явно, что и к отцу его, так называемому Зевсу, прекрасно приложено было имя; только не легко понять его. Ведь имя Зевса есть просто как бы слово: разделив же его на двое, одни из нас пользуются одною его частью, другие—другою,—одни, то есть, называют его Зином (Ζῆνα), другие Дием (Δία). Сложенные же в одно, эти части выражают природу Бога,—что и свойственно, говорим, делать имени; ибо ни в нас ни во всех других нет ничего, почему бы кто больше был причиною жизни (τοῦ ζῇν), чем правитель и царь всех. И так, следует, что он правильно

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

E.

 

 

 

396.

 

1) Некогда Пелопс, путешествуя с Ипподамиею, сошел с колесницы, чтобы поискать ключевой воды, и ушел далеко. Ипподамия, оставшись одна с кучером Миртилом, вздумала располагать его к преступной любви. Но Миртил не послушался ее. Тогда она стала обвинять Миртила пред Пелопсом, будто бы он посягал на ее целомудрие. Выслушав эту клевету, Пелопс бросил своего кучера в ближнее море, которое от имени брошенного получило свое название. См. Thzetzes ad Lycophron, v. 156. С того времени дом Пелопса стал подвергаться страшным бедствиям. Sорhосl. Electr. 508.

 

 

220

В.

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

E.

 

397.

называется богом, чрез которого всегда получают жизнь (δὶ ὅν ζῇν)все существа живущие. Но это выражение распалось, как говорю, надвое, на имена Дия и Зина. Слушающему же сразу может показаться, что этот сын Кроноса своеволен; да так и следует, чтобы Зевс был порождением некоего великого разума: потому что Кронос означает не мальчика (κόρον), а чистоту и незапятнанность его ума (νοῦς). Этот же, как говорит предание, есть сын Урана,—и таким именем хорошо выражается смотрение вверх. Урания значит: смотрящая на выспреннее (ὁβώσα τὰ ἄνω). Оттого-то и говорят, Ермоген, что верхогляды являются чистыми умами, и что небу (οὐβαναῷ) правильно дано имя. И если бы я помнил генеалогию Исиода, о каких еще отдаленнейших предках их говорит он, то не перестал бы доказывать, как правильно приложены к ним имена, пока не испытал бы, что может сделать такая мудрость, замолчит ли она, или нет,—та мудрость, которую теперь вдруг навеяло на меня, не знаю откуда-то.

Ерм. Ты и в самом деле, Сократ, представляешься мне просто-таки как те восторженники, произносящие сразу свои провещания.

Сокр. И причина-то восторженности, Ермоген, перешла в меня, думаю, особенно от Эвтифрона проспалтийского; потому что я поутру долго беседовал с ним и слушал его. Так вот, в своем восторге, он гениальною мудростью, должно быть, не только наполнил мои уши, но и занял мою душу. Поэтому, мне кажется, надобно нам поступить так: сегодня воспользоваться ею и рассмотреть прочее относительно имен; а завтра, если вам будет угодно, отвратить ее жертвенно и очиститься, нашедши, кто в силах очищать это,—из жрецов ли кого-нибудь, или из софистов.

Ерм. Я-то согласен; потому что с большим удовольствием слушал бы, что еще остается сказать об именах.

 

 

221

Сокр. Сделаем же так. Откуда, хочешь, начнем мы свое исследование, теперь, как уже вошли в пределы какого-то типа 1),—чтобы видеть, будут ли нам свидетелями самые имена, что каждое из них полагается не вовсе так, случайно, но имеет некоторую правильность? Упомянутые имена героев и людей могли бы, может быть, обмануть нас: потому что многие из них даются, как мы прежде говорили, по фамилиям предков и к иным вовсе не идут; а многие также прилагаются, как знаки желания, —например, Эвтихид (счастливый), Сосия (сохраненный), Феофил (боголюбезный), и подобные. Так все такие, мне кажется, надобно оставить. Вероятно, найдем мы гораздо правильнее приложенными те, которые всегда существенны и согласны с природою; потому что приложение имен с этой стороны, надобно думать, было предметом особенной заботливости. Некоторые же из них, может быть, приложены и божественною—больше нежели человеческою силою.

Ерм. Ты, кажется, хорошо говоришь, Сократ.

Сокр. Так не справедливо ли будет начать нам исследование от богов,—каким образом боги назвали правильным это самое имя?

Ерм. И естественно.

Сокр. Тут я подозреваю следующее. Первые из людей, населявших Элладу, мне кажется, чтили тех только богов, которых чтут теперь многие из варваров, то есть, солнце, луну, землю, звезды и небо. Видя, что все они всегда идут своим путем, бегут, от этой природы 2)

 

 

В.

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

1) Слово τύπος, когда говорится собственно об отпечатлении образов, часто употребляется у философа в значении общего описания речи или рассуждения. Отсюда ἐν τύπῳ λέγειν нередко значит—рассуждать о каком-нибудь предмете вообще, не рассматривая с точностью его частей. Platon. De Rep. VI, p. 491 C: ἔχεις γὰρ τὸν τύπον ὦν λέγω, где потом противополагается этому слову то ἀκριβέστερον πύθεσθαι. Ibid. III, р. 414 А: ὡς ἐν τὁπω, μή δἰ ἀκριβείας εἰρῆσθαι. Alib.

2) Кто внимательно всмотрится здесь в цель рассуждения, тот легко заметит, что это мнение о производстве имени богов не принадлежит Платону.

 

 

222

 

 

 

 

 

 

 

Е.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

398.

 

 

 

 

 

 

В.

бежания (θεἵν) те люди наименовали их богами (θεούς); а впоследствии, признав и всех других, они уже и этим усвоили то же название. Походит ли несколько на правду, что я говорю, или нет?

Ерм. Конечно, походит.

Сокр. Что же после этого будем исследовать? Или уж явно, что гениев, героев и людей?

Ерм. Гениев.

Сокр. И в самом деле, Ермоген, что означает имя гений? Наблюдай, покажется ли тебе, что я нечто говорю.

Ерм. Говори только.

Сокр. Знаешь ли, кого Исиод называет демонами?

Ерм. Не приведу на мысль.

Сокр. И того не приведешь на мысль, что сперва был золотой род людей?

Ерм. Это-то знаю.

Сокр. Так вот что Исиод говорит о нем:

Потом, когда тот род судьбы веленьем скрылся,

Земными чистые те гении зовутся;

Щиты они от зол, благие стражи смертных.

Ерм. Так что же?

Сокр. Думаю, то говорит он, что золотой род по природе был не золотой, а добрый и прекрасный. Доказательством же служит мне то, что и нас называет он родом железным.

Ерм. Ты говоришь правду.

Сокр. Не думаешь ли, что и из нынешних того, кто добр, относит он к роду золотому?

Ерм. Естественно.

Такое же производство этого имени мы встречаем и у Г е р о д о т а, II, 52: Θεοὺς προςωνόμασάν σφεας ἀπὸ τοῦ τοιούτου, ὅτι κόσμῳ θέντες τὰ πάντα πρήγματα καὶ πάσας νομὰς εἶχον. К этому см. примечание Весселинга, что такая этимология могла нравиться гераклитянам, которые, представляя, что все находится в непрестанном движении, полагали, что и самые боги суть не иное что, как скороходы.

 

 

223

Сокр. А добрые иное ли что, чем 1) разумные?

Ерм. Разумные.

Сокр. Так вот такими-то более всего, кажется мне, называет он гениев: так как они были разумны и знающи (δαήμονες), то Исиод и наименовал их гениями (δαίμονες). Да на древнем-то нашем языке этому слову соответствует именно такое значение. Хорошо говорит и он, говорят и многие другие поэты, что когда добрый человек умрет, тогда получит важнейший жребий и честь, и, по имени разумности, сделается гением. Поэтому и я полагаю, что человек знающий (δαήμων), который был бы добр, есть существо гениальное (δαιμόνιον), жив он или умер, и правильно называется гением.

Ерм. И я, как мне кажется, Сократ, в этом совершенно схожусь с твоим мнением. Что же будет герой-то?

Сокр. Это не очень трудно понять. Имя героев несколько уклонилось; но явно, что оно произошло от Эроса.

Ерм. Как ты говоришь?

Сокр. Разве не знаешь ты, что герои—полубоги?

Ерм. Так что ж?

Сокр. То есть, все они произошли от любви либо бога к смертной, либо смертного к богине. Если будешь рассматривать так, и притом на основании аттического древнего языка, то узнаешь и больше. Тебе откроется, что от имени Эроса, от которого произошли герои, слово герой немного отступило как название. Герои либо имеют это происхождение, либо они были софисты, сильные риторы и диалектики, способные предлагать вопросы; ибо εἴρειν значит говорить. Поэтому на аттическом языке, как мы сейчас заметили, так называемые герои, некоторые риторы и эротики сходятся в своем значении, так что род риторов и софистов оказывается

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

E.

1) Вот это положение чисто сократическое, по которому добродетель—одно и то же с знанием.

 

 

224

 

 

 

 

399.

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

С.

племенем героев. Так не это трудно понять, а скорее имя людей,—почему называются они людьми. Ты можешь сказать?

Ерм. Куда мне, добряк? Если бы я и был в состоянии найти это, то не настаивал бы, ибо думаю, что ты скорее найдешь, чем я.

Сокр. Видно же, ты веришь воодушевлению Эвтифрона.

Ерм. Очевидно.

Сокр. Да и правильно веришь. Вот я и теперь уже видимо настроен к мышлению хитрому и, должно быть, если не поостерегусь, ныне же буду мудрее надлежащего. Наблюдай, что я говорю. Во-первых, относительно имен надобно заметить то, что мы часто одни буквы вносим в них, а другие изгоняем из них, когда хотим от чего-нибудь взять название, да переставляем и ударения. Например, Διὶ φίλος (Зевсу любезен): чтобы это, вместо выражения, было у нас именем (Δίφιλος), вторую йоту в нем мы уничтожаем и, вместо острого ударения на среднем слоге, произносим тяжелое; в другие же имена, напротив, вносим буквы, и тяжелое ударение произносим как острое.

Ерм. Ты правду говоришь.

Сокр. Так между прочими именами одно, подвергшееся подобной перемене, есть, как, мне кажется, и имя людей; потому что из выражения оно, по отнятии от него одного а и по перенесении на конец тяжелого ударения, сделалось именем.

Ерм. Как ты говоришь?

Сокр. Вот как. Это имя значит ἀνθῤωπος (человек)— потому, что прочие животные того, что видят, не рассматривают, не рассчитывают, не соображают; напротив, человек, как только увидел,—а это то же, что δπωπε,—тотчас сообразил (ἀναθρείν) и рассчитал, что увидел. Отсюда-то из животных только человек правильно назван ἀνθρωπος,—соображающий, что увидел,—ἄναθρῶν ἅ ὄπωπεν.

 

 

225

Ерм. Что же? после этого спросить ли тебя о том, что узнал бы я с удовольствием?

Сокр. Конечно.

Ерм. Это дело, мне кажется, как бы по порядку следует за прежним. Мы называем нечто в человеке душою и телом.

Сокр. Как не называть?

Ерм. Постараемся же и это разобрать, как прежнее.

Сокр. Ты говоришь об исследовании души, что она прилично носит это имя, а потом опять об исследовании тела?

Ерм. Да.

Сокр. Чтобы сказать об этом сразу 1),—назвавшие душу имели, думаю, в виду ту мысль, что душа (ψοχὴ), пока присуща она телу, есть причина его жизни, так как дает ему способность дышать и охлаждаться (ἀναφύχειν), и если охлаждения не достает, тело разрушается и кончается. Поэтому-то, кажется мне, назвали ее душою. Но, если хочешь, потерпи; потому что я, следуя Эвтиоронам, кажется, усматриваю нечто убедительнее этого. Такое мнение, как мне представляется, могут, конечно, презирать и почитать затейливым; однако ж рассматривай, не понравится ли оно и тебе?

Ерм. Только говори.

Сокр. Природу всего тела, чтобы оно и жило и ходило, что иное поддерживает и водит, по твоему мнению, как не душа?

Ерм. Не иное.

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

 

 

E.

 

 

 

400.

1) Первое производство τη. ψοχῆς, которое одно, без сомнения, справедливо, приводится, говорит, мимоходом, без предварительного обсуждения. Но за ним следует тотчас другое, чрезвычайно нелепое, и полагается уже не мимоходом, а с особенною уверенностью, как производство, достойное Эвтифрона. Какая тонкая и остроумная шутка! Впрочем вот что говорит Аристотель(De anim. I, 2, 23): διὸ καὶ τοῖς ὀνόμασιν ἀκολουθοῦσιν, οἱ μὲν τὸ θερμὸν λέγοντες, ὅτι διὰ τοῦτο καὶ τὸ ζῆν ὠνόμασται, οἱ δὲ τὸ ψυχρὸν διὰ τὴν ἀναπνοὴν καὶ τὴν κατάψυξιν καλεῖσθαι ψυχήν (см. к этому месту Trendelenb. р. 242).

 

 

226

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

 

С.

Сокр. Что ж? а природу всех прочих вещей,—разве не верить Анаксагору,—устрояет и поддерживает ум 1)и душа?

Ерм. Верю.

Сокр. Стало быть, это имя хорошо бы прилагать к той способности, которая водит и держит (όχεῖ καὶ ἔχει) природу, и изменить его в φυσέχην (держащее природу). Впрочем изрядно говорить и ψυχή.

Ерм. Конечно; мне даже кажется, что это искуснее того.

Сокр. Да так и есть; ведь смешно же в самом деле имя употреблять так, как оно положено.

Ерм. Но то, что после сего,—что скажем о нем?

Сокр. Разумеешь тело?

Ерм. Да.

Сокр. Это-то представляется мне различным образом: отступи хоть несколько,—и производств множество. Так, некоторые тело (σῶμα) называют гробом 2) (σῆμα) души, которая в настоящее время как бы положена в нем. А как телом опять означается то, что означает душа, то тело (σῶμα) правильно поэтому называется и знаком (σῆμα). Но это имя особенно установили, мне кажется, орфисты,—полагая, что душа несет здесь наказание за то, за что несет, и что она имеет этот покров, чтобы могла

1) Почему здесь соединяются оба эти имени—νοῦς τε καὶ ψυχἡ, показывает Аристотель(De anim. I, 2, 13): Ἀναξαγόρας δἒοικε μὲν ἓτερον λέγειν ψυχἡν τε καὶ νοῦν, — —χρῆται δὲ ἀμφοῖν ὡς μιῷ φύσει, πλἡν ἀρχήν γε τὸν νοῦν τίθεται μάλιστα πάντων. Анаксагор учил, что все вещи и стихии их были некогда смешаны между собою, но потом силою ума разделились и распределились. Для выражения этого, формула его была такова: νοῦς πάντα χρῆματα διῆρε καὶ διεκόσμησε. См. Phaedon, p. 72 С. И так, глагол διακοσμεῖν принадлежит самому Анаксагору, а причастие καὶ ἔχουσαν прибавлено Платоном для этимологии.

2) Слово σῶμα, по мнению Сократа, имеет троякое происхождение: во первых, оно производится от σῆμα и значит как бы гроб души; потом, во втором значении τοῦ σήματος, оно есть знак, которым душа пользуется для показания своих чувствований, и, наконец, σῶμα может быть понимаемо как σῶσμα, темница, в которой душа живет как узница, под наказанием, пока не будет изведена из ней. Первая этимология, вероятно, принадлежала Гераклиту или Филолаю, а последнюю философ сам относит к орфистам.

 

 

227

быть соблюдена (σώζηται) будто в темнице. И так, это имя σωμα, как оно произносится, выражает узилище души, пока душа не воздаст должного, и тут не надобно изменять ни одной буквы.

Ерм. Об этом, мне кажется, довольно сказано, Сократ; но нельзя ли бы нам таким же образом сделать исследование об именах богов, подобно тому, как ты говорил сейчас об имени Зевса,—какая правильность заключается в их наименованиях?

Сокр. Да, клянусь Зевсом, Ермоген, мы-то, если только есть в нас ум, могли бы привести одно прекрасное основание, что о богах ничего 1) не знаем,—ни о них самих, ни об именах, какими они называют себя; хотя явно, что они-то называют себя справедливо. Другое же опять основание правильности в том, как в молитвах 2) нам велит закон молиться, (ибо) какими которые боги любят называться именами, так, не зная других наименований, должны называть их и мы; и это, мне кажется, узаконено хорошо. Так, если хочешь, будем рассуждать, как бы предупреждая богов, что относительно их мы не исследуем ничего, ибо не считаем себя способными исследовать, а обратим свои рассуждения к людям, которые, составив себе некогда понятие о них, прилагали к ним имена: это—дело не укоризненное.

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

E.

401.

1) По-видимому, делается намек на известное положение Протагора (Diog. Laert. IX, 51): περὶ μὲν θεῶν οὐκ ἔχω εἰδέναι εῖθὡς εἰσὶν, εἴθὡς οὐκ εἰσίν; только оно весьма мягко применяется к настоящему предмету. Затрагивается здесь и народный предрассудок, что будто бы богам нравятся именно некоторые прилагаемые к ним имена.

2) Известно древнее языческое благочестие в употреблении имен божиих. См. Spanhem. ad Callim. Hymn. in Dian. v. 7. Stan1ei. ad Aeschyl. Agam. v. 168. Этотобычай молящихся осмеивает Лукиан (Timon): ὦ Ζεῦ φίλιε, καὶ ξένιε, καὶ ἑταιρεῖε, καὶ ἐφέστιε, καὶ ἀστεροπητά, καὶ ὅρκιε, καὶ νεφεληγερέτα, καὶ ἐρίγδουπε, καὶ εἴ τί σε ἄλλο οἱ ἐμβρόντητοι ποιηταὶ καλοῦσιν, κ. τ. λ. Поэтому Сократ в Филебе говорит (р. 12 С): «всегдашнее мое благоговение пред именами богов не таково, как пред человеческими, но выше величайшего страха. Я и теперь Афродиту называю так, как ей нравится,—Афродитою».

 

 

228

 

В.

 

 

 

 

 

 

С.

Ерм. Ты говоришь, кажется, дельно, Сократ; так и сделаем.

Сокр. Так иначе ли начнем, чем с Весты 1), по закону?

Ерм. В самом деле справедливо.

Сокр. Какая же, говорят, была мысль назвать Весту Вестою?

Ерм. Клянусь Зевсом,—и это, думаю, не легко.

Сокр. Первые прилагатели имен, добрый Ермоген, должно быть, не худые в самом деле были люди, но какие-то верхогляды 2) и болтуны.

Ерм. Почему же?

Сокр. Приложение имен мне представляется делом каких-то таких людей. И кто стал бы рассматривать даже имена иностранные, все-таки нашел бы, что значит каждое из них. Например, здесь,—что мы называем οὐσίαν (сущностью), то другие зовут ἐσίαν, а еще другие—ὠσίαν. И так сперва, применительно к второму из сих имен, было основание сущность вещей назвать ἑστίαν (Вестою). А так как у нас и то опять, что причастно сущности, называется также ἑστία (Вестою), то вот наша ἑστία (Веста) вышла и правильным именем. В древности, видно, и мы οὐσίαν (сущность) называли ἐσίαν. Притом, и судя по жертвам, можно полагать,

1) Начнем с Весты.Schol. ad Euthyphr. § 2: «αφἙστίας ἄρχεσθαι.—Эта пословица прилагается к тем, которые, будучи облечены силою, начинали делать обиды с домашних,—ибо был обычай—из богов приносить первые жертвы Весте. Это перенесено было с лиц, занимающихся религиозными предметами, которые приносили Весте начатки, или первые произведения домашнего очага, произведения из домашества, потому что очаг (ἑστία) есть дом». Слово «Веста» употребляется здесь Сократом двузнаменательно.

2) Разумеются исследователи вещей, вдававшиеся в тонкости, каковы были философы,которых толпа иначе почти и не называла. Посему Сократ употребляет теперь эти названия, говоря языком народа, и таким образом с одной стороны обличает нелепость тех этимологов, а с другой—насмешливо указывает на данные им прозвища. Подобное сему см. Phaedr. р. 269 Е; снес. Parm. р. 135 D; De Rep. VI, р. 488.

 

 

229

что прилагатели имен имели такую мысль; потому что те, которые Весту называли сущностью всего, находили приличным приносить жертву первой Весте, прежде чем всем богам. А у кого опять употреблялось ὡσία, те почти усвояли взгляд Гераклита, полагая, что все сущее идет и ничто не стоит. Поэтому причиною и вождем у них был толчок (τὸ ὠθοῦν), и отсюда хорошо было назвать это ὡσίαν. Так вот как мы, люди, ничего не знающие, рассудили об этом.—После Весты справедливо будет исследовать Рею и Кроноса, хотя имя Кроноса-то мы уже и рассматривали. Впрочем, может быть, это не отговорка.

Ерм. Почему же, Сократ?

Сокр. Ах, добряк! Мне пришел на мысль рой мудрости.

Ерм. Какой же это?

Сокр. Очень смешно сказать; между тем дело, думаю, правдоподобное.

Ерм. Что это за дело?

Сокр. Я как будто вижу Гераклита, произносящего некоторые древние изречения мудрецов, из времен Кроноса и Реи, приводимые также и Омиром.

Ерм. Как ты это говоришь?

Сокр. Гераклит говорит, что все идет и ничто не стоит, и уподобляя сущее течению (ῥοῇ) реки, прибавляет, что дважды в одну и ту же реку войти невозможно.

Ерм. Так.

Сокр. Что же? Кажется ли тебе, что чужда была Гераклита мысль, что прилагатель имен предкам прочих богов дал имена Реи (течения) и Кроноса (времени)? Ужели случайно, думаешь, с обоими богами соединил он наименования текучести? Так-то опять и Омир 1) отцом

D.

 

 

 

 

E.

 

 

 

 

 

402.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

B.

1) См. Iliad. 14, 201: εἵμι γὰρ ὀψομένη πολυφόρβου πείρατα γαίης, Ὠκέανόν τε, θεῶν γένεσιν, καὶ μητέρα Τηθύν. Ibid. 302.

 

 

230

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

E.

богов называет Океан, а материю Тифису. То же, думаю, и Исиод 1). Говорит негде и Орфей 2), что

Первый вступил тогда в брак Океан красиво текущий,

Взял за себя сестру от матери общей—Тифису.

Так вот на что смотри, как они и между собою согласны, и все направляют к Гераклитову взгляду.

Ерм. Видимо, в твоих словах что-то есть, Сократ; однако ж я не знаю, что значит имя Тифисы.

Сокр. Да почти то же самое, что называется сокровенным именем ручья; потому что слова διαττώμενον (пропускаемое) и ἠθούμενον (вливаемое чрез лейку) указывают на ручей. Из этих-то обоих имен и сложилось имя Тифиса.

Ерм. Это изысканно, Сократ.

Сокр. Почему не так? Но что за этим?—О Зевсе мы уже сказали.

Ерм. Да.

Сокр. Так будем говорить о его братьях, Посидоне и Плутоне, и о другом имени, которым называют его.

Ерм. Конечно.

Сокр. Первый, назвавший Посидона Посидоном, назвал его, кажется, потому, что, когда он шел, природа моря удержала его и не позволила ему идти далее, но была для него как бы ножными узами (δεσμὸς τῶν ποδῶν). Так вот начальник этой силы, бог, и назван Посидоном, как бы Ποσίδεσμον (скованным по ногам); буква же ε внесена сюда, может быть, для благоприличия. Впрочем, пожалуй, и не то здесь говорится, но вместо сигмы сперва стояли

1) Theog. 44 sq. Здесь родителями всех богов Исиод называет Γαῖαν и Οὐρανόν. А Ὠκεανὸν и Τηθύν (см. 337 sqq.) почитает родоначальниками только рек и морей. Впрочем Сократ говорит об этом с сомнением.

2) Подобно этому начало гимна Океану: ὠκεανόν καλέω, πατέρ ἄφθιτον αἰὲν ἐόντα ἄθανάτων τε θεῶν γένεσιν θνητῶν τἀνθρώπων. О приведенных в тексте стихах см. Orphica, р. 384, ed. Herm.

 

 

231

в этом слове две ламвды; так что оно было именем многознающего (πολλὰ εἰδότος) бога. А может быть, он назван от глагола σείειν (трясти) σείων (потрясающим), и потом к этому слову прибавлены π и δ. Что же касается до Плутона, то он получил это имя от даяния богатства (πλοῦτος),так как богатство достается глубоко из земли. А преисподнюю (ᾂδης), кажется, многие понимают как невидимое (ἀειδές), прилагают к ней это имя и, боясь такого имени, называют ее Плутоном.

Ерм. А тебе как представляется, Сократ?

Сокр. Мне кажется, люди, относительно этого бога силы многоразличным образом ошибались и недостойно боялись его. Ведь боятся того, что, когда кто из нас умрет, навсегда там останется; испугались и того, что душа отходит к нему обнаженною от тела: а мне кажется, что все стремится к чему-то тому же,—и власть этого бога, и его имя.

Ерм. Каким же образом?

Сокр. Я скажу тебе, что именно представляется мне. Скажи, какое бы то ни было животное которыми узами сильнее понуждается оставаться где-нибудь,—необходимостью, или пожеланием?

Ерм. Пожелание гораздо выше, Сократ.

Сокр. Так думаешь ли, что многие не избавились бы от преисподней, если бы преисподняя не связывала их сильнейшими тамошними узами?

Ерм. Явно.

Сокр. Стало быть, преисподняя связывает их, как видно, каким-то пожеланием, если связывает узами крепчайшими,—а не необходимостью.

Ерм. Видимо.

Сокр. А пожеланий опять, не правда ли, много?

Ерм. Да.

Сокр. Стало быть, преисподняя связывает их пожеланием, величайшим из пожеланий, если хочет удержать их узами сильнейшими.

 

403.

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

232

 

 

 

 

 

Е.

 

 

 

 

404.

Ерм. Да.

Сокр. А есть ли какое пожелание больше, как, обращаясь с кем-нибудь, думать, что чрез него сделаешься лучшим человеком?

Ерм. Клянусь Зевсом, никакого, Сократ.

Сокр. Поэтому скажем, стало быть, Ермоген, что из тамошних никто не захочет удалиться сюда, даже самые Сирены 1) но и эти, и все другие там очарованы: так хороши, как видно, речи, которые умеет говорить им преисподняя. И надобно думать посему, что этот бог— совершенный софист и великий благодетель находящихся у него душ, если в самом деле подает тамошним столь великие блага; и так много у него там избытков, что от этого получил он и имя Плутона. Да и то опять,— не хочет он обращаться с людьми, имеющими тела, но тогда только вступает с ними в связь, когда душа бывает чиста от всех, относящихся к телу, зол и пожеланий. Не дело ли философа, мужа благонастроенного, и то, что он таким образом связал и держит их в узах добродетели, тогда как, при порывах и неистовстве тела, не мог бы и Кронос—отец—удержать их, связав так называемыми своими узами 2)?

1) П р о к л, объясняя ото место, говорит о Сиренах следующее: τρία γένη Σειρήνων οἶδεν ὁ μέγας Πλάτων: оὐράνιоν, ὅπερ ἐστὶν ὑπὸ τὴν τοῦ Διὸς βασιλείαν γενεσιουργόν,ὅπερ ἐστίν ὑπὸ τὸν Ποσειδῶνα καθαρτικόν,ὅπερ ἐστὶν ὐπὸ τὸν Ἄιδην. Καὶ ἔστι κοινὸν αὐτῶν πασῶν τὸ διἀ τῆς ἐναρμονίου κινὴσεως ὑποκατακλίνειν πάντα τοῖς ἑαυτῶν ἡγεμόσι θεοῖς* διόπερ ἐν οὐρανῷ μὲν τὴν ψυχὴν οὔσαν ἑνίζειν θέλει ταῖς ἑκεῖ διαγωγαῖς* ἐν δὲ τῇ γενέσι ζώσας παραπλέειν αὐτὰς προςήκει κατὰ τὸν ὁμηρικὸν Ὁδυσσέα (Od. XII, 165 sqq. Coll. 40 sqq.), εἴπερ καὶ ἡ θάλασσα γενέσεως εἰκών, ἰνα μὴ θέλγωνται ὑπὸ τῆς γενέσεως. ἐν δὲ τῷ ᾅδῃ γενομένας συνάπτεσθαι διὰ τῶν νοήσεων πρὸς τὸν θεὸντοὑτον* ὡςτε οἶδεν ὁ Πλάτων ἐν τῇ τοῦ Ἀίδου βασιλεία, γένη θεῶν καὶ δαιμόνων καὶ ψυχῶν, ἄὶ περιχορεύουσι τὸν θεόν, ὑπὸ τῶν ἐκεῖ Σειρήνων θελγόμεναι. С последними словами Прокла сравн. место De Rep. X, р. 617.

3) Об узах Сатурна говорит Макробий (Saturnal. 1, 8): «Почему сам Сатурн содержится в оковах, причины этого, сознается Verrius Flaccus, я не знаю. Но мне помогает чтение Аполлодора. Сатурн, по словам Аполлодора, весь год связан шерстяными узами, и разрешается только в день своего праздника, то есть в месяце декабре. И отсюда-то произошла послови-

 

 

233

 

 

В.

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

E.

Ерм. Ты, должно быть, дело говорить, Сократ.

Сокр. Да и имя-то преисподней (Ἃιδης), Ермоген, произошло далеко не от невидимого (ἀειδους), а гораздо скорее от того, что она знает (εἰδέναι) все прекрасное. Применительно к этому-то слову законодатель назвал преисподнюю (Ἃιδης).

Ерм. Пускай. Но от чего Димитру, Иру, Аполлона, Афину, Ифеста, Арея и прочих богов? Как скажем?

Сокр. Димитра (Δημήτηρ) названа, по-видимому, от пищи, которую раздает, как мать (μήτηρ); а Ира—как некая любимица (ἐρατή), отчего и говорится, что Зевс был ее любовником (ἐρασθεὶς). А может быть, законодатель, смотря на явления небесные, Ирою прикровенно наименовал воздух (ἀέρα), то есть, положил начало в конце: ты можешь это узнать, если будешь чаще произносить имя Иры. Что же касается до Ферефатты, то многие, как видно, по неопытности относительно правильности имен, боятся и этого имени, и Аполлона. Изменивши название, они представляют Ферсефону, и страшным кажется им это имя; а между тем оно дает знать, что богиня мудра; ибо, когда производятся дела, прикасаться к ним, браться за них и мочь преследовать их было бы мудростью. И так, эта богиня, за мудрость и ухватливость в производящихся делах (τὴν ἐπαφήν τοῦ φερομένου), могла бы быть правильно названа Ферепафою, или чем-то таким. Потому-то с нею сопоставляется преисподняя, как мудрая, какова она и есть. А теперь, предпочитая благозвучие истине, уклоняют это имя от его значения и богиню называют Ферефаттою. То же, как говорю, и об Аполлоне: многие боятся имени этого бога, как будто оно выражает что страшное. Или ты не замечал?

ца: «боги имеют шерстяные ноги», означающая то, что в десятый месяц семя, одушевленное в утробе, возрастает в жизнь и, пока не выйдет на свет, удерживается мягкими связями природы».

 

 

234

 

 

 

 

405.

 

 

 

 

 

 

 

В.

Ерм. Конечно замечал, и ты правду говоришь.

Сокр. А между тем оно-то, как мне кажется, для показания силы этого бога, приложено к нему прекрасно.

Ерм. Как же?

Сокр. Я постараюсь сказать, что именно мне представляется. Ведь нет имени, которое бы, при своем единстве, более приноровлено было к выражению четырех сил этого бога; так что оно касается всех их и некоторым образом указывает на искусства—и музыкальное, и провещательное, и врачевательное, и стрелковое.

Ерм. Так говори; ведь, по твоим словам, это имя есть что-то странное.

Сокр. А между тем оно самое гармоничное, так как этот бог—музыкант. Во первых, умилостивление и очищения; предписываемые как врачами, так и провещателями, священные обходы то с врачебными, то с провещательскими средствами, омыванья при этом и опрыскивания, все это в состоянии сделать одно: представить человека чистым и по телу и по душе. Или нет?

Ерм. Конечно.

Сокр. Но этот бог не есть ли очиститель, омыватель и освобождатель от таких зол?

Ерм. Конечно.

Сокр. Так по своим освобождениям (ἀπολύσεις) и омы-

1) Proclus, р. 106: ὅτι τὴν κάθαρσιν μὴ μόνον ἐπὶ τῆς ἰατρικῆς ὁρἄν, ἀλλὰ καὶ ἐπὶ τῆς μαντικῆς δείκνυσιν, ὅτι γενικῶς ἡ καθαρτικὴ τοῦ ἀπόλλωνος δύναμις περιέχει τάς δὑο* καὶ γὰρ ταῖς τοῦφωτὸς μαρμαρυγαῖς λαμπρὑνει τὸν κόσμον, καὶ ταῖς παιωνικαῖς ἐνεργείαις πάσαν τὴν ὑλικὴν ἀμετρίαν ἐκκαθαίρει, ἄ δή καὶ οἱ ἑνταῦτα μιμούμενοι ἰατροί τε καὶ μάντεις οἱ μὲν τὰ σώματα καθαίρουσιν, οἱ δὲ διὰ τῶν περιρράνσεων καὶ τῶν περιθείσεων ἀγνοὐς ἑαυτοὺς καὶ τοὺς συνόντας ἀποτελοῦσι. Под словом περιθειώσεις разумеются обливанье себя водою, осыпанье серою и другими очистительными веществами: эти торжественные обряды древних люстраций всякому известны. Tibull.I, 5, 8: illi ego, quum tristi morbo defessa iaceres, te dicor votis eripuisse meis·, ipseque ter centum lustravi sulfure puro, carmine quum magico praecinuisset anus. V i r g i 1. Aen. VI, 226: Idem ter socios pura circumtulit unda. Περιῤῥάνσις означало окачивание водою всего тела. Из Плутарха (Vit. Sull. с. 32, Т. 1, р. 472) видно, что περιῤῥαντἡριον Аполлона было и в Риме.

 

 

235

ваниям (ἀπολούσεις), как врач в таких делах, он правильно может быть назван Омывателем (Απολούων). Потом, по провещательности, весьма правильно было бы называть его, как называют фессалийцы, истинным и простым (ὰπλοῦν), что—одно и то же; а все фессалийцы произносят его имя «Аплон». Далее, по всегдашнему метанию, как сильный в стрельбе, он может быть назван всегда метающим (ἀεὶ βάλλων). Наконец, что касается до музыки,—должно заметить, что а, как в словах ἀκόλουθος и ἄκοιτις, часто значит вместе; так и здесь означает совместную полюсность (πόλησιν),—и на небе, которого крайние точки называются полюсами, и в гармонии пения, где полюсы получают имя симфонии. И вот это, как говорят знатоки в музыке и астрономии, связывает все вместе (ἅμα πολεῖ) некоторою гармонией. И так, этот бог владычествует своею гармонией, выражая ее в совместном вращании (ὁμοπολὡν) всего и у богов и у людей. Поэтому, как ὁμοκέλεοθον (сопутника жизни) и ὁμόκοιτιν (разделительницу ложа) мы, переменив ο на α, назвали ἀκόλοοθον и ἄκοιτιν; так назвали и Аполлона, который прежде был ὁμοπολῶν (вместе вращающий), прибавили, то есть, другую λ, так как без этого ὁμοπολῶν соименно было с страшным словом ἀπολῶν (имеющий погубить). Неправильно рассматривая это имя, некоторые и теперь подозревают в нем такую силу и боятся его, как означающего какую-нибудь гибель. Между тем оно, как сейчас говорено, приложено к богу так, что касается всех его свойств,—простоты, всегдашнего стреляния, омывания, совместного вращания. А Муз и вообще искусство музыкальное законодатель наименовал этим именем, как видно, от ощупывания (μῶσθαι), или от исследования и философии; Литу же—от кротости этой богини, так как она выражает свое благожелание всякому, о чем кто просит ее. Может быть, впрочем, верно и то, как называют ее иностранцы; а из иностранцев многие называют ее

 

С.

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

E.

 

406.

 

 

236

В.

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

D.

 

Лифо. Видно, они не за суровость нрава, а за кротость и мягкость (λεῖον) нашли приличным назвать ее Лифо, когда так называют. Артемида же получила имя, по-видимому, от непорочности (ἀρτεμές) и скромности, за ее любовь к девственности. Впрочем, назвавший эту богиню, может быть, назвал ее за знание добродетели 1) (ἀρετης), или за то, что она ненавидела женскую ниву (ἄροτον), осеменяемую мужчиною. И так, прилагавший имена дал такое имя богине или за что-нибудь в этом роде, или за все сказанное.

Ерм. Что же Дионис и Афродита?

Сокр. О великом деле спрашиваешь ты, сын Иппоника. Но способ исследования имен, принадлежащих этим богам, есть и серьезный и шуточный: о серьезном спроси кого-нибудь другого; а шуточный ничто не мешает рассмотреть и нам, потому что шутку любят и боги. Если Дионис означает дающего вино (διδούς οῖνον), то Дионисом в этом случае он назван был бы шуточно; а вино (οῖνος), располагающее многих пьяниц, не имеющих ума, думать (οῖεσθαι), будто у них есть ум (νοῦν ἔχειν), по всей справедливости, также в шутку, могло бы быть названо винным, умом (ὀιόνους). Что же касается до Афродиты,         то не следует противоречить Исиоду, но согласиться, что Афродита названа по ее рождению из морской пены (ἀφρός).

Ерм. Но ты, как афинянин, Сократ, конечно не забудешь ни об Афине, ни об Ифесте и Арее.

Сокр. Да и не естественно.

Ерм. Конечно нет.

Сокр. О другом-то ее имени не трудно сказать, почему оно приложено.

1) За знание добродетели,ἀρετῆς ἴστορα. Шутка этой этимологии так осязательна, что надобно быть слишком тупоумным, чтобы не заметить ее здесь, равно как и в других словопроизводствах. И однако ж добрые грамматики всем этим этимологиям дают значение чистой правды, и, не задумываясь, вносят их в ряд Платоновых положений.

 

 

237

Ерм. О каком?

Сокр. Мы называем же ее Палладою.

Ерм. Как не называть.

Сокр. Но полагая, что это имя взято от пляски в вооружении, мы правильно, думаю, положили бы, потому что потрясать (πάλλειν) и потрясаться (πάλλεσθαι), прыгать (рχεῖν) и кружиться (ορχεῖσθαι)—значит у нас поднимать себя, или что другое вверх, взять что с земли, или держать в руках.

Ерм. Конечно.

Сокр. Так Паллада поэтому.

Ерм. Да и правильно. Но как скажешь о другом?

Сокр. Об имени Афины?

Ерм. Да.

Сокр. Это тяжелее, друг мой. Об Афине и древние думали, по-видимому, так, как думают нынешние знатоки Омира. Ведь многие из этих, истолковывая поэта, говорят, что Афина сотворила самый ум и мысль, и составитель имен такое что-то представлял относительно ее; еще же величественнее говорит он, называя Афину как бы умом Бога (θεοῦ νόησιν), как бы она есть Феоноя (θεονόα), и в этом слове, по произношению иностранному, употребив, вместо η, а, и отняв буквы и σ. А может быть, и не так; но составитель имен, предпочтительно пред прочими, назвал ее Феоноею, поколику она мыслит божественное. Ничто не мешает полагать и то, что он разумел помышление сердца (τὴν ἐν τώ ἤθει νόησιν) и, олицетворяя его в этой богине, хотел назвать ее Ифоноею. Впоследствии же либо сам он, либо другие, направляя это имя, как думали, к лучшему, назвали ее Афиною.

Ерм. Но что об Ифесте? Как скажешь?

Сокр. Ты спрашиваешь о благородном знатоке света (φάεος ἵστορα)?

Ерм. Выходит.
 

 

 

 

Е.

 

407.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

238

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

 

E.

 

 

 

408.

Сокр. Да не он ли это всем известный Фест, притянувший к себе η?

Ерм. Должно быть, если только тебе, сколько видно, не кажется как-нибудь иначе.

Сокр. Но что бы ни казалось, спрашивай об Арее.

Ерм. Спрашиваю.

Сокр. Арей, если угодно, мог быть назван по мужескому полу (ἄῤῥεν) и по мужеству (ἀνδρεῖον); да хотя бы опять назывался он по жесткости и неуступчивости, что выражается словом ἄρρατον (несокрушимое),—воинственному богу и в этом и во всяком смысле прилично называться Ареем.

Εрм. Конечно.

Сокр. Теперь от богов отстанем, ради богов; потому что я боюсь рассуждать о них. Предлагай мне вопросы о чем хочешь другом, чтобы тебе видеть, каковы кони Эвтифроновы 1).

Ерм. Конечно, сделаю так; но по крайней мере об одном еще спрошу тебя, об Эрмии; ибо Кратил не соглашается, что я «Ермоген» 2). Постараемся же рассмотреть Эрмия, что значит это имя, чтобы видеть, говорит ли этот что-нибудь.

Сокр. Да это-то имя, «Эрмий», по-видимому, относится несколько и к предмету, потому что означает истолкователя, вестника, хищника и обманщика на словах и деятеля на торговой площади: все эти занятия касаются содержания нашей речи. И так, что говорили мы и прежде, глагол εἴρειν 3)означает употребление слова, а другой, часто встречающийся у Омира 4) в форме ἐμήσατο, значит измышлять.

1) Каковы кони Эвтифроновы. Принаровление к стиху Омира, Iliad. У, 221: ἀλλἄγἐμῶν ὀχέων ἐπιβἡσεο, ὅφρα ἴδηαι, οἴοι Τρῶῖοι ἴπποι.

2) См. p. 383 Β; 384 С.

3) См. p. 398 D.

4) Об омирическом слове ἐμὴσατο снес. Iliad. ζ' 157; Odyss. γ'119, 303, κ' 115, λ' 428, χ' 194.

 

 

239

Из обоих этих глаголов как бы повелевает нам законодатель составлять имя бога, введшего в употребление речь и выдумавшего слово. Люди! кто выдумал употреблять речь (τὸ εἴρειν), тот может справедливо называться у вас εἰρέμης. А мы теперь, заботясь, думаю, о прикрасах, изменили это имя в Эрмия. Да и Ирида названа, видно, от εἴρειν, потому что она была вестницею.

Ерм. Клянусь Зевсом,—Кратил, стало быть, как мне кажется, хорошо говорит, что я не Ермоген; потому что вовсе не легко измышляю слово.

Сокр. Но ведь и Пан-то, сын Эрмия, вероятно, имеет две природы 1), друг мой.

Ерм. Как же так?

Сокр. Ты знаешь, что это слово означает все (τὸ πᾶν); оно всегда круговращает и перевертывает; оно—двойное: истинное и ложное.

Ерм. Конечно.

Сокр. Истинная сторона его легка и божественна, она живет вверху между богами; а ложная—внизу, среди народной черни,—она жестка и трагична 2) (козлиста). Отсюда то в трагичной (козлистой) жизни множество басен и лжи.

Ерм. Конечно.

Сокр. Стало быть, все (τὸ πᾶν), показывающее и всегда вращающее (ἀεὶ πολῶν), правильно называется Паном, пастухом коз (αἰπόλος), двухприродным сыном Эрмия, который вверху легок, а внизу жесток и козловиден. При-

 

 

В.

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

1) О Пане, сыне Ермия, см. Lucian. Dialogg. deor. ХХII. Этим производством имени Сократ остроумно и шутливо указывает на способ рассуждений эристиков, которые, не заботясь об истине, все колебали и расшатывали своими хитросплетениями. Сюда относится διπλοῦς λόγος, ἀληθής τε καὶ ψευδής, которое философшутливо сравнивает с верхними и нижними частями Пана.

2) Трагична или козлиста,τραγικόν. Это—прекрасная амфиболия, которою ловко затрагиваются трагические басни поэтов. Мысли Платона о народной эллинской трагедии ясно и определенно высказаны в его книгах о Государстве.

 

 

240

 

 

 

 

Е.

 

 

 

 

 

 

409.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В.

 

том Пан есть или слово, или брат слова, если только он—сын Эрмия; брат же если походит на брата,—нет ничего удивительного. Но, как я уже говорил, отстанем от богов, почтеннейший.

Ерм. От таких-то, Сократ, пожалуй, если хочешь; но о других что мешает тебе рассуждать,—например, о солнце, о луне, о звездах, о земле, об эфире, о воздухе, об огне, о воде, о годовых временах, о годе?

Сокр. Ты слишком многое приказываешь мне. Впрочем, если это будет тебе приятно, я готов.

Ерм. Сделай одолжение.

Сокр. О чем же сперва хочешь слышать? Или, как сказал, будем рассуждать о солнце?

Ерм. Конечно.

Сокр. Но речь о солнце, по-видимому, сделалась бы более наглядною, если бы говорящий воспользовался дорийским его именем; у Дорян же оно называются ἅλιος. Дорийское ἅλιος, применительно к глаголу ἁλίζειν, значит—собираться людям в одно место, когда солнце восходит; могло быть оно названо и потому, что всегда (ἀεὶ) в своем ходе вращается (εἱλεῖ) около земли, или и потому, что своим движением разнообразит (ποικίλλει) произведения земли; а разнообразить и испещрять цветами (αἰολεἶν)—одно и то же.

Ерм. что же будет луна?

Сокр. Это имя—σελήνη,—видимо, дразнит Анаксагора.

Ерм. Отчего так?

Сокр. Выходит, что он открыл только старое, сказав недавно, что луна заимствует свой свет от солнца.

Ерм. Как это?

Сокр. Так, что τὸ σέλας (блеск) и τὸ φῶς (свет)—то же самое.

Ерм. Да.

Сокр. Но этот свет вокруг луны всегда нов и дре-

 

 

241

вен, если только анаксагорейцы 1) говорят правду. Всегда ходя около нее, солнце постоянно обливает ее новым светом, старый же остается от прежнего месяца.

Ерм. Конечно.

Сокр. А Селанеею-то (Σελαναία) называют ее многие.

Ерм. Конечно.

Сокр. Поколику же она всегда имеет блеск (σέλας) новый (νέον) и старый (ἔνον), то по всей справедливости могла бы быть названа составным именем σελαενονεοάεια, которое в слитном виде произносится σελαναία.

Ерм. Это имя по крайней мере дифирамвическое, Сократ. Но как ты говоришь о месяце и звездах?

Сокр. Месяц (μεὶς) мог бы, от уменьшаемости (μειοῦσθαι), правильно быть назван μείης; а звезды (ἄστρα) получили имя, по-видимому, от молнии (ὰστραπή); молния же (ὰστραπἡ),—так как она заставляет отвращать глаза (ὤπα),—могла бы быть названа ἀναστρωπή; между тем как теперь, для красоты, она называется ἀστραπή.

Ерм. Что же огонь и вода?

Сокр. Касательно огня я недоумеваю: должно быть, либо муза Эвтифронова оставила меня, либо это очень трудно. Смотри же, каким пользуюсь я средством в отношении ко всему тому, в чем недоумеваю.

Ерм. Каким же?

Сокр. Я открою тебе. Отвечай-ка мне: можешь ли сказать, каким образом получил имя огонь?

Ерм. Клянусь Зевсом, не могу.

Сокр. Наблюдай же, что я подозреваю в отношении к нему. Я замечаю, что эллины, и особенно те из них,

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

1) Анаксагор, говорят, первый начал определеннее учить, как это бывает, что свет луны то получает приращение, то ущербляется. Plutarch. Vit. Nic. 23: ὁ γὰρ πρῶτος σαφέστατόν τε πάντων καὶ θαῤῥαλεωτατον περὶ σελἡνης καταυγασμῶν καὶ σκιἄς λόγον εἰς γραφὴν καταθέμενος ἀναξαγὁρας. Origen. Philosoph. 8: οὔτος ἀφώρισε πρῶτος τὰ περὶ τὰς ἐκλείψεις καὶ φωτισμούς.

 

 

242

Е.

 

 

 

 

 

 

410.

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

С.

которые живут под властью варваров, многими именами обязаны варварам.

Ерм. Так что же?

Сокр. Кто исследует это имя по законам эллинского языка, естественно ли оно придано, а не по законам того, от которого оно произошло, тот, знай, будет недоумевать.

Ерм. Естественно.

Сокр. Смотри же, и это имя,—огонь,—не есть ли что-то варварское; потому что нелегко привить его к языку эллинскому; и вот фригийцы, произнося это слово, очевидно уклоняются несколько от эллинского его произношения. Таковы же слова: вода, собака и многие другие.

Ерм. Так.

Сокр. Стало быть, тут не должно быть насилия; потому что могут ведь и вспомнить их. Поэтому огонь и воду я устраняю. Но воздух, Ермоген, не потому ли назван воздухом (ἀἠρ), что поднимает (αἴρει) наземное; или— что он всегда течет (ῥεῖ), или—что от его течения происходит ветер? Потому что ветры у поэтов называются дуновениями (ἀήταῖ). Может быть, смысл его такой, как бы кто говорил πνεοματόῥῤοον (поток ветра), ἀητόρροον (поток дуновений). А эфир я понимаю как-то так, что он всегда бежит (ἀεῖ θεῖ), обтекая воздух (ἀέρα), и потому справедливо мог бы быть назван ἀειθεήρ (непрестанным обтекателем воздуха). Земля же (γῆ) скорее имеет то значение, какое соединяют с нею, называя ее Геею (Γαῖα); потому что Гея правильно называется родительницею, как говорит Омир, у которого γεγάασι значит порождены.

Ерм. Пускай.

Сокр. Что же было у нас предположено после этого?

Ерм. Годовые времена, Сократ, и самый год.

Сокр. Годовые времена1) (ὦραι), если хочешь знать это имя

1)Годовые времена,ὦῥσι. Ωραι должно произносить на древнем аттическом наречии; стало быть, надобно говорить ὅραι, потому что ω и η в Афинах в древности не употреблялись. Но ὅραι суть пределы зимы, лета и проч.

 

 

243

по надлежащему, надобно произносить аттически, как произносили его в древности; ибо годовые времена (ὅραι) названы так потому, что ими определяются (ὁρίζονται) зимы, лета, ветры и произрастающие из земли плоды. А как определяющие, они справедливо называются ὅραι. Слова же ἐνιαοτὁς и ἔτος (год) должны составлять нечто одно. Ведь это—всякая вещь, преемственно выводящая на свет то, что рождается и бывает, и выводимое испытывающая (ἑξετάζον) в себе (ἐν ἐαυτῷ): как прежде видели мы, что Зевса, разделив имя его надвое, люди стали называть то Зином (Ζῆνα), то Дием (Δία); так и теперь—год одни называют ἐνιαυτόν, потому что он в себе (ἐν ἐαυτώ), а другие—ἐτος, потому что он испытывает. Целое же выражение, которым означается испытующее в себе, показывает одно, разделенное надвое; так что в одном слове вышли два имени—ἐνιαυτός и ἔτος.

Ерм. В самом деле, Сократ, ты оказал большие успехи.

Сокр. Да, в мудрости, думаю, я далеко ушел.

Ерм. Конечно.

Сокр. Вероятно, еще будешь говорить.

Ерм. Да, после этого вида я охотно рассмотрел бы те прекрасные 1) имена,—в какой степени справедливо они приложены,—имена, относящиеся к добродетели, как-то: разумность, смышленость, справедливость и все подобные этим.

Сокр. Ты поднимаешь, друг, немаловажный род имен: но так как теперь я одет в кожу льва 2), то не надобно робеть; надобно, как видно, рассматривать и разум-

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

E.

 

 

 

 

 

411.

1) Прекрасные имена,τὰ καλἀ ὀνόματα, то есть слова, которыми означаются прекрасные вещи (De Rep. 1, р. 344 Б. Hipp. т. р. 288 D).

2) Здесь указывается на басню Езопа, в которой рассказывается, что осел, одевшись в кожу льва, хотел, чтоб его почитали львом, и потому издавал дикие и страшные рычания. Но наконец кто-то, видевший и осла и льва, открыл обман и глупое животное прогнал палкой (Aesopi Fabul. 113).

 

 

244

 

 

В.

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

 

 

E.

ность, и смышленость, и думу, и знание, и прочие, все те, о которых говоришь, прекрасные имена.

Ерм. Конечно, не следует нам отказываться.

Сокр. Однако ж, клянусь собакою, мне кажется, я не худо догадываюсь-то, как и сейчас думал, что самые древние люди, занимавшиеся приложением имен, как и теперь многие из софистов, от частого верченья, при поисках того, в чем состоит существо дела, страдают кружением головы, и оттого им представляется, будто кружатся и всячески вращаются самые вещи; причину, то есть, этого своего мнения видят они не в себе, не в собственном своем состоянии, но таковы, говорят, самые вещи, что ничто между нами не стоит, не бывает твердо, а все течет, несется и всегда бременеет всяким движением и рождением. Так я говорю, имея в виду все упомянутые теперь имена.

Ерм. Как же это, Сократ?

Сокр. Может быть, ты не понял сейчас сказанного, что имена прилагаются все как будто к вещам несущимся, текущим и происходящим.

Ерм. Не очень вдумался.

Сокр. Однако ж первое это, что как первое высказано нами, непременно таково?

Ерм. Что такое?

Сокр. Разумность (φρόνησις): ведь это есть мысль (νόησις) о движении (φορᾶς) и течении (ῥοῦ); а можно понимать и выгоду движения (φορᾶς ὄνησιν); по крайней мере здесь говорится о движении. Потом, дума (γνώμη), если угодно, всячески указывает на рассматривание и колебание (νώμησιν) порождения (γονῆς); ибо колебать (νομᾶν) и рассматривать—одно и то же. Далее, если хочешь, самая мысль (νόησις) есть желание нового (νέου ἕσις), а новым означается то, что всегда происходит. Это-то расположение души хотел выразить положивший имя νεόεσιν; потому что в древности говорили не νόησις, но вместо η надлежало читать двойное ε,—νεόεσιν.

 

 

245

А рассудительность 1) (σωφροσύνη), которую мы сейчас только рассматривали, есть сохранение разумности (σωτηρία φρονήσεως). Даже и знание-то 2) (ὲπιστήμη) показывает как бы последование (ὲπομένης) замечательной души за ходом дел, причем она и не отстает, и не забегает вперед. Поэтому в слово ἐπιστήμη надобно внести ι и читать ἐπιίστημη. И смышленость (σύνεσις) опять может казаться чем-то таким, как соображение; когда говорят: ξυνιέναι (ξὺν ἰέναι), тогда это говоримое совершенно соответствует τῷ ἐπίστασθαι (знанию), ибо шествие вместе означает душу, идущую рядом с вещами. Так и мудрость (σοφία) значит — касаться движения. Это, конечно, довольно темно и странно: но мы должны припомнить по местам слова поэтов, которые, когда говорят о чем-нибудь таком, что начинает идти быстро, употребляют слово ἐσύθη (шел торопливо). А у одного из благородных лакондев было и имя Σοῦς, которым лакедемоняне называют быстрое стремление. Осязанием (ἐπαφὴ) этого-то движения, когда движутся вещи, означается ἡ σοφία. Что же касается слова τὸ ἀγαθόν (добро), то это имя естественно прилагается к тому, что по всей своей природе ἀγαστὁν (достойно удивления); ибо так как вещи идут, то есть в них скорость, есть и медленность. Но таково не все, а нечто, достойное удивления (ὰγαστὸν),

 

 

412.

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

С.

1) Штальбом удивляется, что Аристотель (Ethic. VI, 5) подтверждает изложенную Сократом этимологию слова σωφροσύνη, ибо стагирский философговорит так: ἔνθεν καὶ τὴν σωφροσύνην τούτῳ προςαγορεύομεν τῷ ὀνόματι, ὡς σώζουσαν τὴν φρόνησιν. То же высказывает и Etymologia Magna (p. 744, 33): σωφροσύνη παρὰ τὸ σώζειν τὸ φρονεῖν, ἤ παρὰ τὸ σῶμα φρουρεῖν ἀπὸ ρύπου, ἤ διὰ τὰ σῶα φρονεῖν. По нашему мнению, это не только не удивительно, а напротив, весьма справедливо; потому что σωφροσὑνη, по самой точной этимологии, значит—здравомыслие. Вот почему, желая взять несколько шире это слово, мы, вместе с Шлейермахером, постоянно переводили σωφροσυ'νη словом рассудительность, соответствующим немецкому Besonnenheit.

2) Эта этимология явно направлена к опровержению понятий гераклитовских и протагоровских. Так как философы сих школ полагали, что все непрестанно движется, то необходимо должны были согласиться, что и ум, если надобно ему что-нибудь познать, принужден следовать своим движением за идущею вперед природою вещей.

 

 

246

 

 

D.

 

 

 

 

 

E.

413.

 

 

 

 

 

 

B.

быстрое (θόον). Этому-то достойному удивления (ἀγαστῷ) дано название—добро (ἀγαθον). Справедливость, так как это имя прилагается к разумению правого, легко понять, а самое правое—трудно: да и видно, что до некоторой степени большинство соглашается в этом, а потом начинает разногласить. Ведь держащиеся той мысли, что все—в ходу, представляют в мире, конечно, много такого, что есть не более, как преходящее; однако ж во всем этом допускают и нечто, чем проникается целое, и что производит все бывающее. Это нечто есть быстрейшее и тончайшее, потому что не иначе можно проникать все преходящее, как будучи самым тонким, чтобы ничем не задерживаться, и самым быстрым, чтобы пользоваться всем другим, как бы оно стояло. Но так как проникающее (διαϊόν) управляет всем прочим, то это имя правильно дано справедливому (δίκαὶον), приняв для благозвучия звук κ.—И вот доселе, как мы теперь говорили, большинство соглашается, что это есть справедливое. Но я, Ермоген, человек в этом отношении докучливый, разузнал все здесь тайно, будто справедливое (δίκαὶον) тожественно с причиною (αἴτιον),— ибо то, чрез что (δι) нечто бывает, есть причина,—и иные собственно ради причины почитали это название правильным. А когда, выслушав такое мнение, я тем не менее снова потихоньку спрашиваю: что же такое будет справедливое, почтеннейший, если это так?—тогда мой вопрос, кажется, заходит уже далее надлежащего, перескакивает 1) чрез предмет исследуемый. Довольно, Говорят, знать мне и слышать; думая же удовлетворить меня, начинают утверждать—один то, другой—другое, и тут более не сходятся между собою. Иной, например, полагает:

1) О пословице: ὑπέρ τὰ σκάμματα, или τὰ ἐσκαμμένα ἄλλευσθαι, перескакивать чрез предмет исследуемый, говорят: Zenobius, Cent. VI, Prov. 23; Eustathius ad Hom. Odyss. p. 302, 2. Употребление ее, по замечанию Leopard. (Emendatt. 1, с. 22), особенно нравилось церковным писателям.

 

 

247

справедливое (δίκαιον) вот что,—солнце; потому что оно одно, все проникая (διαϊόντα) и разгорячая (κάοντα), управляет сущим. А как скоро, выслушав это, будто что-то прекрасное, я начинаю с удовольствием пересказывать кому-нибудь то же самое,—этот слушатель смеется надо мною и спрашивает: неужели, думаешь, у людей не бывает ничего справедливого, когда солнце зашло? Потом, склоняясь на мои докуки, он с своей стороны заявляет, что справедливое есть самый огонь. Но в этом нелегко удостовериться. Другой разумеет здесь не самый огонь, а скрывающуюся в огне теплоту. Третий смеется над всеми подобными мнениями и говорит: справедливое есть то, чем признает его Анаксагор,—это ум; потому что ум, по мнению Анаксагора, самодержавно и ни с чем не смешиваясь, проходит всюду и устрояет все вещи 1). Так здесь, друг мой, я прихожу гораздо в большее недоумение, чем в каком находился, когда только что начал изучать справедливое, что такое оно. Впрочем имя-то, ради которого d,было у нас исследование, приложено к справедливому, явно, поэтому.

Ерм. Мне представляется, Сократ, что ты слышал это от кого-нибудь, а не сам сочинил.

Сокр. А касательно других-то имен?

Ерм. Те не так.

Сокр. Слушай же. Может быть, я и в остальном обману тебя, будто говорю, не слушав никого. Что еще остается у нас после справедливости? Думаю, мы не рассматривали еще мужества. Несправедливость-то (ὰδικία) ведь, в су-

 

 

 

 

 

С.

1) Τό δίκαιον опять принимается за одно и то же с τὸ αἴτιον. Из этого видно, почему здесь могло быть упомянуто положение Анаксагора, о котором см. Phaedon. р. 98 В. Анаксагор понимал ум, как αὐτοκράτορα, не подчиненного никакой чуждой власти, или, как говорит Aristоt. (De anima, I, 2, 22, III, 4, 3, 5), ἀπαθῆ (см. Trendelenb. ad Arist. de anima p. 467). Сюда же относится его выражение: οὐὸενἰ μεμιγμένον, или ἀμιγῆ, ибо, смешавшись с чужими частями, ὁ νοῦς не имел бы возможности упорядочивать и устроят природу вещей.

 

 

248

Е.

 

 

 

 

414.

 

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

С.

ществе дела, очевидно, есть только помеха тому, что проникает (διαϊόντος), а мужество (ἀνδρεία) значит, что это имя получило свое начало от борьбы; борьба же, когда что течет (ῤεῖ), существенно условливается не иным чем, как противным течением (ἐναντίαν ῤοὴν). Поэтому если из имени ἀνδρεία мы выкинем δ, то самое дело укажет на имя ἀνρεία. Но явно, что не всякому течению противное течение есть ἀνδρεία, а только тому, которое направляется против справедливого; ибо иначе мужество не было бы похваляемо. И мужеский пол (αῥῤεν) и мужчина (ἀνήρ) близко подходят к сказанному значению, то есть, к течению вверх (ἀνω ῤοή). Напротив, женщина (γονή), по моему представлению, значит порождение (γονή). Женский же пол (θήλυ) назван, кажется, от сосца (θηλῆς); а сосец-то (θηλὴ), Ермоген, не от того ли, что орошаемое им он заставляет цвести (θηλεῖν)?

Ерм. Видно, так, Сократ.

Сокр. Даже самое слово ботеть (θάλλειν), по моему мнению, выражает возрастание юношей, так как возрастание их совершается скоро и вдруг. Подделывая это слово, наименователь сложил его из глаголов θεῖν (бежать) и ἄλλεσθαι (скакать). Но ты не замечаешь, что я несусь как бы вне поприща, хватаясь за легкое: тогда как у нас остается еще много такого, что кажется серьезным.

Ерм. Ты говоришь правду.

Сокр. И между серьезными-то вещами надобно взглянуть на искусство, что значит оно.

Ерм. Конечно.

Сокр. Но искусство-то (τέχνη) не означает ли обладания умом (εξῖν νοῦ), если отнимешь букву τ, а между χ, ν и η внесешь ο.

Ерм. Это-то очень натянуто, Сократ.

Сокр. Ты не знаешь, почтеннейший, что первые установленные имена уже завалены теми, которые хотели придать им трагический характер, чрез прибавку и убавку букв ради благозвучия и чрез различное перевертывание

 

 

249

их, в видах украшения и по вкусу времени. Вот и в слове κάτοπτρον (зеркало) не кажется ли тебе странною вставка буквы ρ? Ведь это делают, думаю, те, которые нисколько не заботятся об истине, а только фигурничают устами; так что, внесши многое в первые имена, они наконец производят то, что ни один человек не понимает, что значит известное имя; например, и сфинкса (σφίγγα), вместо финкса (φιγγὸς), называют сфинксом, и многое другое.

Ерм. Это так, Сократ.

Сокр. С другой стороны, кто позволит себе вносить в имена и отнимать от них, что заблагорассудит, тот будет иметь большое удобство прилаживать всякое имя ко всякой вещи.

Ерм. Ты правду говоришь.

Сокр. Конечно, правду. Поэтому тебе, мудрому вождю речи, надобно, да и естественно, думаю, соблюдать меру.

Ерм. Желал бы.

Сокр. И я вместе с тобою желаю, Ермоген; только не слишком гоняйся за точностью, любезнейший, чтобы не надорвать моих сил 1). Ведь я приступаю к главнейшему в том, о чем говорил; так как после имени τέχνη мы будем рассматривать слово μηχανή. Μηχανὴ (машина), мне кажется, есть знак длинного пути к совершенству (ἄνειν); потому что μῆκος (долгота) означает длинный путь. Так из обоих этих слов—μῆκος и ἄνειν,— сложено имя μηχανή. Но, как я и сейчас сказал, нам надобно идти к главнейшему в том, о чем было говорено: теперь должно исследовать, что значат имена: добродетель (ἀρετή) и порок (κακία). Одного из них я еще не достигаю своим взглядом, а другое кажется мне очевид-

 

D.

 

 

 

 

 

 

 

E.

 

 

 

 

415.

 

 

 

 

 

B.

1) Чтобы не надорвать моих сил, μὴ μἀπογυιώσης μένεος,—слова Гектора, Homer. Iliad. VI, 265: μὴ μἀπογυιώσης μενεος δ ἀλκῆς τε λάθωμαι. Это— тонкая насмешка Сократа над строгостью и серьезностью Ермогена в производстве имен.

 

 

250

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

E.

416.

ным, потому что согласно со всем прежним. При всеобщем движении вещей, все идущее дурно (κακῶς) есть порок (κακία); а когда это совершается в душе,—что она дурно направляется путем дел,—тогда оно, от имени целого, называется пороком по преимуществу. А что значит идти дурно, мне кажется явно и из слова δειλία (робость), которое мы прошли не рассмотревши, тогда как следовало рассмотреть его вместе с ἀνδρεία (мужеством); должно быть, пропущено у нас и многое другое. Слово δειλία (робость души) означает крепкие узы; ибо λίαν (слишком) есть некоторая сила: поэтому δειλία должно выражать сильные и величайшие узы души; равно как и словом ἀπορία (недоумение) и всяким другим, которым, как видно, указывается на препятствие в хождении и движении, выражается зло. Так вот что, по-видимому, значит дурно идти: значит задерживаться и встречать препятствия в хождении; и когда это бывает в душе, тогда она становится полна порока. Если же в этом имя «порок», то имя «добродетель» (ἀρετὴ) будет противно сему, означая сперва удобное хождение, а потом—разрешенное течение доброй души; так что это имя досталось, как видно, тому, что всегда течет (ἀεὶ ρέον) неудержимой беспрепятственно. Посему добродетель правильно было бы называть ἀειρείτη (всегда текущею). Впрочем, может быть, разумеют под нею и αἱρετἡν (избранную), так как она есть состояние самое избранное. Сокращенно же назвали ее ἀρετή. Теперь, может быть, не станешь говорить, что я выдумываю. Полагаю, что если правильно сказанное мною перед сим, что такое порок, то правильно и это имя — добродетель.

Ерм. Но что будет значить имя κακὸν (зло), о котором прежде ты много говорил?

Сокр. Странным, клянусь Зевсом, кажется мне это имя, и трудным для объяснения. Так и к нему я прилаживаю ту машину.

 

 

251

Ерм. Какую это?

Сокр. Ту, которую назвали мы чем-то варварским.

Ерм. Походит-таки, что говоришь правду. Впрочем, если хочешь, оставим это и постараемся рассмотреть прекрасное и постыдное; что в них скрывается основательного.

Сокр. Смысл слова αἰσχρὸν (постыдное) представляется мне даже явным; ибо он согласен с прежними исследованиями. Мне думается, что налагатель имен всегда укоряет вещи, препятствующие течению и задерживающие его; а потому и здесь всегда задерживающему течение (ἀεὶ ἴσχοντι τὸν ῥοῦν) дал это имя ἀεισχοροῦν, сокращенно произносимое теперь αἰσχρόν.

Ерм. Что же будет прекрасное?

Сокр. Это труднее понять, хотя смысл-то его зависит только от гармонии и долготы слога οῦ.

Ерм. Как это?

Сокр. Это имя, по-видимому, есть наименование рассудка.

Ерм. Как ты говоришь?

Сокр. Ну да по какой причине, думаешь, названа каждая вещь? Не эта ли причина дала имена?

Ерм. Непременно.

Сокр. И не в рассудке ли она или богов, или людей, или тех и других?

Ерм. Да.

Сокр. Но τὸ καλέσαν (назвавшее) вещи и τὸ καλὸν (прекрасное) не то же ли самое,—не рассудок ли это?

Ерм. Видимо.

Сокр. А все, что производится умом и рассудком, не есть ли произведение похвальное? Напротив, что не ими,— достойно порицания?

Ерм. Конечно.

Сокр. Но врачебным производится врачебное, плотническим — плотническое? Или как ты скажешь?

Ерм. Скажу так.

Сокр. Стало быть, прекрасным—прекрасное?

 

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

252

 

 

 

 

 

 

 

Е.

 

417.

 

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

С.

Ерм. По крайней мере, надобно полагать.

Сокр. А это-то—не рассудок ли, как мы говорим?

Ерм. Конечно.

Сокр. Стало быть, это наименование, τὸ καλὸν (прекрасное), правильно прилагается к разумности, когда она совершает такие вещи, которые мы с удовольствием называем прекрасными.

Ерм. Видимо.

Сокр. Что же еще остается у нас из этого?

Ерм. Остаются слова, относящиеся к доброму и прекрасному: пригодное, выгодное, полезное, прибыльное и противное всему этому.

Сокр. Ξυμφέρον (пригодное), вероятно, найдешь и ты, если будешь соображать прежнее, ибо оно родственно с знанием: оно выражает не иное что, как движение (φορὰν) души вместе с вещами; поэтому происходящие отсюда дела, от совместного движения (ξυμπεριφέρεσθαι) названы пригодными (συμφέροντα), или вместе движущимися (σύμφορα).

Ерм. Походит.

Сокр. А κερδάλεον (прибыльное) происходит от κέρδος (прибыль). Κέρδος же обнаружит свое значение, если вместо δ поставить в нем ν; потому что им иначе только именуется доброе. Проходя во все, оно смешивается (κεράννυται),и налагатель имен, чтобы означить эту его силу, дал ему такое и имя; а потом, вместо ν, поставили δ и стали произносить κέρδος.

Ерм. Λυσιτελοῦν же (выгодное) что такое?

Сокр. По-видимому, употреблять это слово, Ермоген, надобно не так, как употребляют его торговцы, разумея под ним вознаграждение расхода; не этот, мне кажется, смысл заключает в себе λοσιτελοῦν (выгодное), а тот, что оно, будучи быстрее всего, не позволяет останавливаться делам и, когда движение пришло к концу, не дает ему застаиваться и прекращаться, но всегда разрешает остановку (λύει τέλος), если бы она хотела существиться, и де-

 

 

253

лает движение беспрерывным и бессмертным. Поэтому-то, мне кажется, добро почтили словом выгоды (λυσιτελοῦν), ибо выгодным (λυσιτελοῦν) назвали движение, разрешающее конец (λύον τὸ τέλος). Ὠφέλιμον же (полезное)—слово иностранное, которым часто пользуется и Омир в форме ὀφέλλειν: это—название увеличения и возрастания.

Ерм. Но что будут у нас имена, этим противные?

Сокр. Те, которыми выражается отрицание их, по крайней мере по моему мнению, не должны быть исследывасмы.

Ерм. Какие это?

Сокр. Ἀξύμφορον (непригодное), ἀνωφελὲς (безполезное), ἀλυσιτελὲς (невыгодное), ἀκερδές (неприбыльное).

Ерм. Правду говоришь.

Сокр. А βλαβερὸν (гибельное) и ζημιῶδες (вредное) достойны исследования.

Ерм. Да.

Сокр. И βλαβερὸν-то (гибельное) есть вредящее течению (βλάπτον τὸν ῥοῦν); а вредящее (βλάπτον) опять есть желающее связать (ἅπτειν); связывающее же и вяжущее (ἅπτειν καὶ δεῖν)—одно и то же: это имена порицания. И так, что желает связать течение (τὸ βοολόμενον ἅπτειν ῥοῦν), то правильно могло бы быть названо βοολαπτεροῦν, а для красоты, как мне представляется, стали называть это βλαβερόν.

Ерм. Пестры выходят у тебя имена-то, Сократ; ты как будто насвистываешь теперь прелюдию посвященной Афине песни когда произносишь это имя—βοολαπτεροῦν.

Сокр. Не моя вина, Ермоген; виноваты полагатели имен.

Ерм. Правда. Но ζημιῶδες (вредное) что же будет?

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

E.

 

 

 

 

418.

1) Песня, νὁμος, или напев песни, посвященной Минерве, весьма разнообразился. См. Pollux IV, 77·, сн. IV, 66. Hesych. in v. Αθηνᾶ. И так, Ермоген в шутку говорит Сократу, что он как бы пропел прелюдию к песне, посвященной Минерве, когда имя βουλαπτεροῦς представил в таких разнообразных сочетаниях. Если, то есть, самая тема песни принимает большое разнообразие, то и прелюдия к ней не может быть проста и ровна, потому что иначе не соответствовала бы разнообразию ее модуляций.

 

 

254

 

 

 

В.

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

Сокр. Что будет ζημιῶδες? Смотри, Ермоген, как я справедливо говорю, полагая, что чрез прибавку и отнятие букв сильно переиначивается смысл имен; так что иногда хоть чуть-чуть переверни имя,—тотчас выйдет противное значение. Таково, например, и слово δέον (вяжущее): я привел его на мысль и вспомнил сейчас, по поводу того, о чем хотел тебе говорить,—что новый наш язык, такой прекрасный, скрывая свой смысл, так перевернул слова τὸδέον и τό ζημιῶδες, что они показывают противное, тогда как древний тем и другим словом выражает именно то, что они значат.

Ерм. Как ты говоришь?

Сокр. Я скажу тебе. Ты знаешь, что древние наши весьма часто употребляли ι и δ; не менее употребляют эти буквы и женщины, которые особенно сохраняют древний язык. А теперь вместо и ввертывают в слова или ει или η, вместо же δζ, так как эти буквы великолепнее.

Ерм. Как же это?

Сокр. Например, ἡμέραν (день) древнейшие называли ἱμέραν, другие—ἐμέραν, а нынешние называют ἡμέραν.

Ерм. Так.

Сокр. А знаешь ли, что только этим древним именем выражается мысль налагателя имен? Ведь он назвал день ἰμέραν потому, что применялся к радующимся людям, которые желают (ἱμείρουσιν) из тьмы перейти в свет.

Ерм. Видимо.

Сокр. А теперь-то подняли это слово на ходули, так что и не поймешь, какой, смысл имеет ἡμέρα, хотя некоторые думают, будто день (ἡμέρα) делает людей кроткими (ἡμερα), и потому так назван.

Ерм. Мне кажется.

Сокр. И ζυγόν-το (ярмо), знаешь, древние называли δυογόν.

Ерм. Конечно.

Сокр. И ζυγὸν-το ничего не выражает, между тем как двум (δοεῖν), связанным для везения (ἐς τὴν ἀγωγην), спра-

 

 

255

ведливо дано имя δυογόν. А теперь ζυγόν. Множество и других имен этого рода.

Ерм. Видимо.

Сокр. Так вот таким же образом, во-первых, так называемым δέον (вяжущее) означается противное всем именам, относящимся к добру; потому что, по идее добра, δέον есть δεσμός (узы) и препятствие в движении, сродное вредному.

Ерм. И очень так представляется, Сократ.

Сокр. Но не то выйдет, если мы воспользуемся именем древним, которое положено, вероятно, гораздо правильнее, чем нынешнее, и которое будет согласно с прежними именами добра, если, вместо ε, мы внесем в него ι, как произносили древние; ибо не δέον значит оно, а διὸν—проницающее добро, и его-то налагатель имен действительно хвалит Да таким образом не будет он противоречить и самому себе, но тем же самым с словом δέον будет представляться ему и полезное, и выгодное, и прибыльное, и доброе, и пригодное, и благоуспешное;—это слово выразится только различными именами и, проходя своим благоустроением всюду, будет представлять достойное похвалы, тогда как задерживая и связывая, оно вызывает порицание. Даже и ζημιῶδες (вредное), если, по требованию древнего языка, вставить в это имя дельту вместо зиты, переменившись в δημιῶδες, представится тебе именем, вяжущим идущее.

Ерм. Но что будут значить, Сократ, слова: ἡδονὴ (удовольствие), λύπη (скорбь), ἐπιθυμία (пожелание) и подобные этим?

Сокр. Это, как мне кажется, Ермоген, не очень трудные. Ведь ἡδονὴ (удовольствие) получило это имя, как действие, стремящееся, по-видимому, к полезному (ὄνησιν); а дельта вставлена в него с тою целью, чтобы оно, вместо ἡονῆς, произносилось ἠδονἡ. Α λύπη (скорбь) названо так, кажется, от разложения (διαλύσεως), которому в этом со-

Е.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

419.

 

 

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

256

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

E.

 

 

420.

 

 

 

B.

стоянии подвергается тело. И ἀνιά (печаль) тоже есть препятствие к шествию (ἰέναι). А ἀλγηδὡν (мучение) представляется мне словом иностранным, происшедшим от ἀλγεινὸν (мучительное). Потом, ὀδύνη (грусть) получило это имя, по-видимому, от вхождения (ἐνδύσεως) скорби. А ἀχθηδὡν (тоска), как явно для всякого, есть имя, уподобляющееся тяжелости движения. Теперь χαρὰ 1) (веселье) обязано своим именем, по-видимому, разливу (διαχύσει) и свободе течения (ῥοῆς) души. Τέρψις (увеселение) произведено от τερπνόν (увеселительное); аτερπνὸν (увеселительное) названо по подобию пресмыкающагося (ἕρψεως) в душе дыхания (πνοῇ): по правде произносили его ἔρπνουν, но с течением времени оно перешло в τέρπνον. Что же касается до εὐφροσύνη (радость), то нет нужды говорить, почему она так названа; ибо для всякого явно, что она получила это имя, εὐφροσύνη, от хорошего (εὖ) сдружения (ξομφέρεσθαι) с делами, и это-то справедливо; не смотря однако ж на это, мы называем ее εὐφροσύνη. Не трудно и слово ἐπιθομία (пожелание); ибо явно, что это имя получило свое начало от силы, идущей к сердцу (ἐπὶ τὸν θομόν); а θυμὸς (сердце) ведет свое название от пыла (θύσεως) и горячности души. Но ἱμερος-то (приманка любви) придано особенно влекущему душу потоку (ῥῷ); ибо так как оно сильно течет (ἱέμενος βεῖ), жаждая дел, и таким образом желанием течь могущественно привлекает душу, то от этой всей силы и называется ἵμερος. Ἵμερος называется также и πόθος, означая этим стремление не к настоящему, а к находящемуся где-то и отсутствующему, отчего и наименовано πόθος. Πόθος, когда предмет желания был присущ, называлось ἵμερος; а то же самое ἵμερος, когда предмет в отсутствии, называется πόθος. Ἔρως же (любовь), так как он втекает (ἐςρεῖ) извне, входит чрез глаза, а не состав-

1) Имя χαρᾶς приложено к разливу души, вероятно оттого, что, по взгляду древних, душа от радости расширяется, а от печали сжимается; эту самую мысль Платон высказал также в Фнлебе (р. 31 А) и Симпосионе (р. 206 D).

 

 

257

ляет домашнего потока в том, кто его имеет, по этой причине, от втечения (ἐςρεῖν), в древности назывался ἔςρος; ибо тогда вместо ω мы употребляли 1) о, а теперь, о заменив ω, стали называть его ἔρως. Не укажешь ли еще чего-нибудь, что должны мы рассмотреть?

Ерм. Как представляется тебе δόζа (мнение) и подобное этому?

Сокр. Δόξа наименована или по преследованию (διώξει),—когда душа идет преследовать знание, каковы вещи, или по полету стрелы (τόξου) к последнему подходит ближе: потому что с этим согласуется мнимость (οἴησις). Полетом стрелы указывается, по-видимому, на стремление души к вещи, какова каждая из них, равно как и воля (βουλή) имеет значение в отношении к полету стрелы (βολή); иметь же волю (βούλεσθαι) значит желать, а желать значит советоваться (βουλεύεσθαι). Все это, взятое вместе, изображается подобием летящей стрелы; равно как и противное—ἀβουλία (необдуманность) есть, кажется, неудача, когда кто не добросил (οὐ βαλέντος) и не попал в то, во что бросал, чего хотел, к чему стремился и о чем советовался.

Ерм. Твой разбор, Сократ, кажется, пошел уже гуще. d.

Сокр. Потому что хочу кончить. Думаю только разобрать ἀνάγχην (необходимость), которая в связи с прежним, и слово ἑχούσιον (добровольное). Ἑχούσιον есть уступающее, не противоборствующее, однако ж, как говорю, уступающее тому, что идет (εἶχον τῷ ἰόντι): этим именем выражается уступка по желанию. А ἀναγχαῖον (необходимое) и ἀντίτοπον (противоборствующее), как происходящее против воли,

 

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

D.

1) Евстафий (ad Iliad, р. 1001 s. р. 246 Т. III, ed. Lips.) говорит: Ὅτι δὲ τὸ о στοιχεῖον ου ἑγράφετο, κατὰ καὶ τὸ ε ει, δηλοῦσιν οἱ παλαιοί. Καὶ ἡ ἀιτία, ἵνα στοιχειακῶς περισπῶνται καὶ αὐτὰ ὡς μακρά βραχέα γὰρ ὄντα οὐκ εῖχον περισπᾶσθαι. Из этого места и р. 426 ученые заключают, что Кратил написан после XCIV 2 олимп., так как в этом году, под магистратурою Эвклида, ионийские гласные Н и Ω Официально приняты были в алфавит. См. Muret. Varr. Lectt. ΧVΙII, с. 1. Wesseling. ad Petit, leger. Attic. p. 194 et al.

 

 

258

Е.

 

 

 

 

421.

 

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

С.

есть то, что относится к погрешности и невежеству; это слово принаровлено к шествию по ущельям (κατὰ τὰ ἄγκη), где препятствия, скалы и поросты задерживают движение. Оттого-то, может быть, и вышло ἀναγκαῖον, что движение уподоблено шествию по ущельям (διὰ τοῦ ἄγκους). Но пока будет у нас сила, не оставим ее праздною; не оставляй и ты, а спрашивай.

Ерм. Спрашиваю о важнейшем и прекраснейшем,— об истине и лжи, о сущем и о том самом, о чем у нас теперь речь,—об имени: для чего бывает имя?

Сокр. Называешь ли ты что-нибудь μαίεσθαι?

Ерм. Да, это-то значит искать.

Сокр. Так ὄνομα есть имя, выраженное словом, показывающим, что это есть сущее искомое. В этом ты еще более можешь увериться из того, что называем мы именуемым; ибо здесь ясно высказывается, что сущее есть то, относительно чего бывает изыскание (μάσμα). И слово ἀλήθεια (истина) также составлено, по-видимому, из других слов; потому что этим словом—истиною—означается божественное движение сущего, или как бы божие хождение (θεία ἄλη). А ψεύδος (лож) противоположно движению; потому что, задерживаемое и принуждаемое молчать, становясь опять предметом порицаемым, оно взято по подобию спящих (καθεύδοοσι), и только приданное ψ скрывает значение этого имени. Потом, ὄν (сущее) или οὐσία (сущность), приняв и, приходят к согласию с истинным, так как оно в этом случае означает идущее (ἰὸν), а οὐκ ὄν опять, как некоторые и называют его, не идущее (οὐκ ἰόν).

Ерм. Это-то, кажется мне, Сократ, ты составил мужественно. Но если бы кто спросил об этих именах: τὸ ἰόν (идущее), τὸ ῥέον (текущее), τὸ δοῦν (вяжущее),—какая заключается в них правильность?

Сокр. То что отвечали бы мы ему, говоришь? Не так ли?

Ерм. Конечно.

 

 

259

Сокр. Мы сейчас вывели одно, на чем основываясь, можем, кажется, отвечать дельно.

Ерм. Что именно?

Сокр. Можем то, чего не знаем, принимать за что-то варварское. Иногда, пожалуй, и в самом деле встретится нечто такое, а иногда начала имен надобно отыскивать у древних: ведь если имена везде извращаются, то не удивительно, что древний язык от нынешнего варварского ничем не отличается.

Ерм. Невероятного-то в твоих словах ничего нет.

Сокр. Да, я говорю вещи обыкновенные. Впрочем это не кажется мне поводом уклоняться от борьбы: напротив, надобно старательно исследовать дело. Вникнем же: кто будет всегда спрашивать о словах, из которых состоит е. имя, а потом опять станет направлять свои вопросы к тому, из чего составлены слова, и не захочет прекратить своих расспросов; то отвечающий не будет ли наконец приведен к необходимости отказаться?

Ерм. Мне кажется.

Сокр. Но отказывающийся по усталости когда перестал бы отвечать справедливо? Не тогда ли, как пришел бы к тем именам, которые оказывались бы стихиями других слов и имен? Ведь эти стихии уже несправедливо было бы почитать сложенными из других имен, если они таковы. Например, недавно τὸ ἀγαθὸν (добро) мы признали сложенным из слов ἀγαστὸν (удивительное) и θοόν (быстрое): но θοόν, может быть, произошло из других слов, а ἀγαστὸν опять из других. Предположим однако, что эти имена не сложены уже из каких-нибудь других: тогда мы справедливо можем сказать, что пришли уже к стихиям, и что этого больше не надобно относить к другим именам.

Ерм. Ты, мне кажется, правильно говоришь.

Сокр. Так не стихии ли и те имена, о которых ты теперь спрашиваешь, и не должно ли уже каким-нибудь иным

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

422.

 

 

 

 

 

 

B.

 

 

260

 

 

C.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

 

 

 

 

E.

 

 

 

423.

способом исследовать их правильность, в чем она состоит?

Ерм. Вероятно.

Сокр. В самом деле вероятно, Ермоген: по-видимому, и все прежнее-то приходит к этому. Если же это так, как представляется мне, то смотри сюда вместе со мною, не с ума ли я схожу, полагая, в чем должна состоять правильность первых имен?

Ерм. Говори; лишь бы только достало у меня силы,— буду рассматривать вместе с тобою.

Сокр. Что одна-то некоторая правильность у всякого имени, первого и последнего, и что никоторое из них, как имя, ничем не отличается от другого,—думаю, и тебе кажется.

Ерм. Конечно.

Сокр. Но правильность рассмотренных-то нами теперь имен была у нас такова, что ею показывалось, каково каждое сущее.

Ерм. Как не показывалось.

Сокр. А такими-то должны быть не менее первые, как и последние, если это будут имена.

Ерм. Конечно.

Сокр. Последним же возможно было сделаться такими, как видно, чрез прежние.

Ерм. Видимо.

Сокр. Пускай. Но первые-то, пока им еще не подлежат другие, каким образом с надлежащею ясностью выразят нам вещи, если надобно им быть именами? Отвечай мне вот на что: представь, что у нас не было бы ни голоса, ни языка, а хотелось бы дать знать другим о вещах;— не стали ли бы мы, как теперь глухонемые, делать знаки руками, головою и прочими частями тела?

Ерм. Как же иначе, Сократ?

Сокр. И вот если бы, думаю, захотели мы выразить верхнее и легкое, то, подражая самой природе вещи, под-

 

 

261

няли бы руку к небу; а когда бы нижнее и тяжелое,— к земле. Равным образом, желая означить бегущего коня, или иное животное, мы уподобляем им, знаешь, свое тело и его положения.

Ерм. Необходимо бывает так, как говоришь.

Сокр. Стало быть, выражение чего-нибудь совершается телом, поколику оно подражает, как видно, другому телу, которое хочет выразить.

Ерм. Да.

Сокр. А когда мы хотим выразить что-нибудь голосом, языком и устами, тогда выражение каждой вещи будет происходить у нас не от этих ли орудий, поколику чрез них делается подражание чему либо?

Ерм. Мне кажется, необходимо.

Сокр. Стало быть, имя есть, как видно, подражание посредством голоса тому, чему подражает и что называет подражающий голосом, когда подражает.

Ерм. Мне кажется.

Сокр. Но, клянусь Зевсом, друг мой, это, по моему мнению, что-то не так у нас выходит.

Ерм. Почему же?

Сокр. Мы должны бы были согласиться, что подражающие овцам, петухам и другим животным называют то, чему подражают.

Ерм. Правда.

Сокр. Так это кажется тебе хорошо?

Ерм. Мне не кажется. Но какое подражание, Сократ, составляло бы имя?

Сокр. Во первых, мне кажется,—не такое, как если бы мы подражали вещам—как подражаем музыкой, d. хотя бы в то же время подражали им и голосом; во вторых, и не такое, чтобы подражать тому же, чему подражает музыка, не означая подражаемого именем. Я говорю вот что: каждой вещи приличен свой голос и образ, а многим и цвет.

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

262

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Е.

 

 

 

424.

 

 

 

 

 

 

В.

Ерм. Конечно.

Сокр. Так имя—не там, где есть это подражание, и не такими подражаниями занимается искусство наименовательное; ибо эти-то подражания свойственны во первых музыке, во вторых живописи. Не так ли?

Ерм. Да.

Сокр. А что будет вот это? Не кажется ли тебе, что во всякой вещи есть сущность, как есть цвет и все, что мы рассмотрели? Во первых, самому цвету и голосу, тому и другому порознь, равно как и всем прочим свойствам, стоящим быть наименованиями чего-нибудь, не принадлежит ли какая-нибудь сущность?

Ерм. Мне кажется.

Сокр. Что же? Если бы кто мог этому самому,—сущности каждой вещи,—подражать буквами и слогами, то выразил ли бы, что значит каждая вещь? Или нет?

Ерм. Конечно, выразил бы.

Сокр. А чем признать могущего сделать это? Из прежних одного назвал ты музыкантом, другого живописцем,—а этого кем?

Ерм. Мне кажется, Сократ, что это тот, кого мы давно ищем,—это наименователь.

Сокр. Но если ты говоришь правду, то, видно, надобно уже исследовать те имена, о которых спрашивал, то есть слова: ῥοὴ (течение), ἰέναι (шествие) и σχέσις (удержание),— выражают ли они буквами и слогами вещи, к которым прилагаются, так, чтобы подражали сущности, или не выражают.

Ерм. Конечно.

Сокр. Давай же посмотрим, одни ли только эти имена принадлежат к числу первых, или есть и многие иные.

Ерм. Я думаю, есть иные.

Сокр. Вероятно. Но какой возможен способ различения их, чтобы подражателю начать подражание? Так как подражают сущности обыкновенно слогами и бук-

 

 

263

вами, то не всего ли правильнее сперва различать стихии, подобно тем, которые, приступая к ритмам, сперва различают силы стихий, потом силы слогов, и таким образом переходят уже своим исследованием к ритмам, —прежде же не переходят?

Ерм. Да.

Сокр. Не так ли и мы должны сперва различить гласные, а потом и другие, по видам их, то есть согласные и безгласные: ведь так говорят люди, в этом отношении сильные. За тем опять, которые буквы не гласные, хотя впрочем и не безгласные? Да и между самыми гласными сколько есть разных видов! И когда мы хорошо разберем все это, надобно будет снова взять имена и смотреть, есть ли что такое, к чему все они относятся, как стихии, из которых можно узнавать вещи, и есть ли у них виды таким же образом, как в стихиях. Хорошо рассмотревши все это, надобно уметь каждое имя приложить по подобию,—нужно ли будет одной вещи приписать одно, или с одним смешать многие,—как делают живописцы, которые, стараясь о сходстве, употребляют то одну пурпуровую краску, то какое-нибудь иное снадобье, а иногда смешивают многие цвета, когда, например, приготовляют цвет человеческого тела, или что другое в этом роде, так как всякое изображение требует, думаю, особого состава. Подобно этому будем и мы применять стихии к вещам, и, то одну соединяя с одной, где покажется это нужным, то взявши многие, станем образовать так называемые слоги, а потом опять устанавливать соединение слогов, из чего составятся 1) имена

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

 

E.

 

 

425.

1) Из чего составятся имена и глаголы, ἐξ ὦν τά τε ὀνὀματα καὶ ῥήματα συντίθενται. Здесь, не смотря на подлежащие среднего рода, глагол стоит во множественном числе. Гейндорфу до того не нравится это, что он советует множественное число переменить в единственное. Но есть много причин, почему аттики имена среднего рода соединяли иногда с множественным числом. Примеры таких соединений собраны Астом, Ad legg. р. 46,1, р.

 

 

264

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

D.

и глаголы; из имен же и глаголов наконец разовьем уже что-нибудь большое, прекрасное и целое,—разовьем, как там, например, животное—живописью, так здесь речь—именословием, или риторикою, или какое оно ни будь, это искусство. Или, лучше сказать, будем делать это не мы,—я увлекся словом; имена, как сложены они, сложили их так древние: нам же надобно, если только положим исследовать все это научно, так различив их, рассматривать с той стороны,—правильно ли приложены первые и последние, или нет; а соединять их иначе—как бы не было худо и неметодично, любезный Ермоген.

Ерм. Может быть, клянусь Зевсом, Сократ.

Сокр. Что же? Надеешься ли на себя, что можешь таким образом различить их? Ведь я-то не могу.

Ерм. А мне далеко до того.

Сокр. Так оставим это; или, не хочешь ли, сделаем, что можем,—возьмемся хоть немного рассмотреть это, по силам, сказав наперед, как недавно говорили богам, что, нисколько не зная истины, мы гадаем о ней по человеческим мнениям: позволим себе таким же образом сказать и теперь, что если полезно должно быть кому другому или нам различение имен, то так надобно различать их; а потому в настоящее время мы и обязаны, как говорится, по силам заняться этим. Кажется это? Или как ты скажешь?

Ерм. Конечно, мне-то и очень кажется.

Сокр. Смешными, по-видимому, окажутся вещи, Ермоген, выраженные подражательно буквами и слогами; одна

634 E, Ad Rempubl. р. 386; Поппом,Prolegg. ad Thucydid. 1, р. 97 А, Ad Xenoph. Anabas. I, 2, 23 et al. рассмотревши эти примеры внимательно, всякий заметит, что множественным числом означается или множество частей, или какое-нибудь подразумеваемое имя мужеского рода, имеющее то же значение с именем среднего рода. Последний случай особенно возможен при означении животных. А Бернарди (Syntax. р. 418) полагает, что аттики в ежедневном разговоре после имен среднего рода употребляли глагол во множественном числе, водясь просто правилом вежливости.

 

 

265

коже это необходимо. Для нас нет ничего лучше, как отнести к чему-нибудь истинность первых имен, подражая сочинителям трагедий, которые, когда в чем недоумевают, тотчас бегут к машинам, чтобы поднять богов: так отделаемся и мы, если скажем, что первые имена наложены богами, и оттого они правильны. Не будет ли и для нас это сильнейшим из оснований? Или— то, что мы приняли их от каких-нибудь варваров, так как варвары древнее нас? Или со стороны древности нельзя рассматривать их и как варварские? Потому что все они легко могли быть отклонительными уловками того, кто не хотел давать отчета в первых именах, правильно ли они наложены. Между тем, кто каким-нибудь образом не узнал правильности первых имен, тому нельзя знать правильность и последних; потому что эти необходимо объясняются теми, о которых он ничего не знает. Стало быть, явно, что называющий себя искусником в отношении этих, должен иметь готовность особенно и яснейшим образом показать свое искусство относительно к именам первым, а не то—быть уверенным, что о последних-то он будет только пустословить. Или тебе калюется иначе?

Ерм. Нисколько не иначе, Сократ.

Сокр. Но то, что я знаю об именах первых, кажется мне очень надутым и смешным. Я передам тебе это, если хочешь; а ты, как скоро можешь откуда взять что-нибудь лучшее, постарайся передать мне.

Ерм. Сделай это. Говори же смело.

Сокр. Во первых, буква ρ (р) представляется мне как бы орудием всякого движения; но мы и не сказали, откуда происходит это имя—κίνησις (движение). Впрочем явно, что им означается ἴεσις (шествие), ибо в древности мы употребляли не η, а ε. Начало же его от κίειν; а κίειν имя иностранное, и значит идти. И так, кто открыл бы соответственное нашему языку древнее его наименование, тот стал

 

 

 

Е.

 

426.

 

 

 

 

 

В.

 

 

 

 

 

 

 

С.

 

 

266

 

 

D.

 

 

 

E.

 

 

 

 

 

427.

 

 

 

 

 

B.

бы правильно называть его ἵεσις. А теперь от иностранного κίειν, от замены в нем гласной итою (η) и от внесения в него ν оно названо κίνησις, хотя следовало бы произносить κιείνησις, или ἵεσις. Но στᾶσις (стояние) означает отрицание τοῦ ἰέναι (шествия) и для красоты названо στάσις.—Так стихия ρ, как говорю, есть, кажется, прекрасное орудие движения в устах устанавливателя имен, желающего выразить движущееся (φορά),—и он в самом деле часто пользуется этим орудием для сказанной цели: буква ρ есть явное подражание движению, во первых, уже в глаголе ῥεῖν (течь) и в слове ῥοή (течение), потом в слове τρόμος (трепет), далее в имени τραχύς (страшный), а сверх сего и в таких глаголах, каковы κρούειν (ударять), θραῦειν (ломать), ἐρείκειν (раскалывать), θρύπτειν (тереть), κερματίζειν (раздроблять), ῥυμβεῖν (вертеть); все это выражается по большей части буквою ρ. Ведь налагатель имен видел, думаю, что язык, произнося ее, не бывает неподвижен, но сотрясается; потому-то, представляется мне, и пользовался ею для этого. А и опять употреблял он для выражения всего тонкого, что особенно идет чрез все; потому-то ἰέναι (идти) и ἴεσθαι (поспешать) выговаривает чрез ι; тогда как чрез φ, ψ, σ и ζ, имеющие характер букв дышащих, подражает всему такому, и в именах говорит, например: ψοχρόν (холодное), ζέον (кипящее), σείεσθαι (сотрясаться) и вообще σεισμός (сотрясение). Отсюда наименователь, подражая чему-нибудь дующему, везде в таких случаях вносит в речь большею частью такие, по-видимому, и буквы. Буквы же: δ, выражающая сжатие языка, и τ—твердость его, каждая, имеют, думал он, силу подражать вязанию (δεσμὸς) и стоянию (στάσις). Или опять, состояние падения (ὀλισθάνειν) языка замечая в букве λ, по подобию характеризовал он ею τὰ λεῖα (легкое), самый глагол ὀλισθάνειν, также слова: λιπαρόν (тучное), κολλῶδες (клейкое), и все такие. А сила буквы γ противодействует падению языка, и отсюда, по подражанию, вышли слова: τὸ γλισχρόν (скользкое), γλοκύ (сладкое),

 

 

267

γλοιῶδες (вязкое). Заметив опять, что буква ѵ издает звук внутри, и буквами выражая вещи, наименователь обозначал ею внутреннее, сокрытое. Равным образом α придавал он большому (μεγάλω), а η—длинному (μήκει), так как это буквы долгие. А требуя знака для выражения круглоты (γογγύλον), он большею частью вносил в имя букву о. Так, кажется, поступал налагатель имен, образуя знаки и имена для каждой вещи по буквам и слогам, а из этих уже подражательно составляя и прочее, им соответствующее. И вот что, Ермоген, по моему мнению, означается правильностью имен, если не иное что-нибудь говорит об этом Кратил.

Ерм. Да и в самом деле, Сократ, много-таки докуки, как я и по началу говорил, делает мне Кратил, толкуя о правильности имен, но не говоря ясно, в чем она состоит; так что я не могу понять, добровольно или поневоле он столь темно рассуждает об этом. Скажи-ка вот теперь, Кратил, лично Сократу: нравится ли тебе, как Сократ говорит об именах, или ты можешь рассуждать об этом иным, лучшим образом? Если можешь, говори, чтобы или научиться у Сократа, или научить обоих нас.

Крат. Что ты это, Ермоген? Разве легко, кажется тебе, так скоро научиться и научить всякому делу, не то что этому, которое принадлежит, по-видимому, к делам величайшим?

Ерм. Мне-то, клянусь Зевсом, не кажется. Но я нахожу весьма хорошими вот эти слова Исиода: кто к малому прибавит хоть немногое,—дело подвинется 1). Поэтому, если малое нечто ты в состоянии сделать большим, не отказывайся от труда, но облагодетельствуй и этого Сократа и, по справедливости, меня.

 

С.

 

 

 

 

D.

 

 

E.

 

 

 

 

 

 

428.

1) См. Орр. et DD. 359: εἰ γὰρ κεν καὶ σμικρὸν ἐπὶ σμικρὸν καταθεῖο, καὶ θαμὰ τοῦτ ἔρδοις, τάχα κεν μέγα καὶ τὸ γένοιτο.

 

 

268

 

В.

 

 

 

 

 

С.

 

 

 

 

 

 

D.

 

 

 

E.

Сокр. Да ведь и сам-то я, Кратил, ничего не утверждал, о чем говорил, а рассматривал дело с Ермогеном,  как мне представлялось; так и поэтому-то смело говори, если знаешь что лучшее, в той мысли, что слова твои будут приняты. Ведь я и не удивился бы, когда бы ты мог говорить что-нибудь лучшее; потому что, кажется, и сам исследовал это, и учился у других. Так если думаешь сказать нечто лучшее, относительно правильности имен, то по этому вопросу запиши и меня в число твоих учеников.

Крат. Пусть бы, Сократ, как говоришь ты, я и в самом деде занимался этим предметом и, может быть, сделал бы тебя своим учеником; но я боюсь, как бы не вышло совершенно противного, и мне приходит в голову повторить тебе слова Ахиллеса, которые сказал он в молитвах 1) Аяксу:

Сын Теламонов, Аякс Зевсородный, властитель народа!

Все, что ты мне говорил, как будто из сердца лилося. Подобным образом и ты, Сократ, изливал мне свои вещания от души, под влиянием ли Эвтифрона было твое воодушевление, или давно таилась в тебе другая какая-то не сознаваемая тобою муза.

Сокр. Ах, добрый Кратил! я и сам давно дивлюсь своей мудрости и не верю ей. Поэтому, кажется, надобно исследовать, говорю ли я что. Ведь быть обманываемым самому от себя всего хуже; потому что если обманщик ни на шаг не отступает, но всегда присущ, то как это ужасно! Так видно, надобно чаще оглядываться на то, что сказано было прежде, и стараться, по словам того поэта; смотреть взад и вперед. Вот и теперь мы видим, что у нас сказано. Правильность име-

1) В молитвах, ἐν Λιταῖς, Iliad. ί, 640 sq. Известно, что последнюю часть рапсодии древние означали именем Λιτῶν. См. Hipp. Min. р. 364 Е.

2) Того же поэта Iliad. α' 341, γ' 109. Cicer. Epist. famil. XIII, 15.

 

 

269

ни, говоришь, состоит в том, что оно показывает, какова самая вещь. Достаточно ли, скажем, это положение?

Крат. Мне кажется, Сократ, очень достаточно.

Сокр. Стало быть, имена говорятся для научения?

Крат. Конечно.

Сокр. Так не скажем ли, что есть такое искусство, есть и мастера в нем?

Крат. Конечно.

Сокр. Кто же они?

Крат. Те, о которых ты говорил по началу,—законодатели слова.