Поиск авторов по алфавиту

Автор:Федотов Георгий Петрович

Федотов Г.П. О смерти, культуре и числах

Разбивка страниц сделана по: Г. П. Федотов, I т.,  Лицо России. Статьи 1918 – 1930.

2-е издание. YMCA-PRESS, Paris, 1988

 

ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ ФЕДОТОВ

 

О СМЕРТИ, КУЛЬТУРЕ И «ЧИСЛАХ»

(«Числа», кн. 4, 1930-1931 гг.)

 

Когда вышла первая книжка «Чисел», в широких кругах читателей смотрели на новый журнал, как на воскресший «Аполлон». В этом убеждали и имена многих авторов, связанных с петербургским акмеизмом, и внимание, уделяемое вопросам искусства, прекрасные иллюстрации и совершенство типографской техники. Казалось, что новое предприятие рождается под знаком Кузьмина и Гумилева. Вторая-третья книга «Чисел» делает окончательно невозможным такое представле­ние о новом журнале. Перед нами не акмеисты, не Аполлон, не Парнас, а нечто совершенно иное, может быть, прямо противоположное.

Если хотите, генеалогическая линия несомненна. Но дитя акмеизма не может повторять своего отца. Более того, как все русские дети оно от него отрекается. Двадцать лет — и каких лет! — только для мертвого проходят бесследно. А в «Числах» люди, слава Богу, еще живые, хотя и много говорят о смерти. Но вот в этом-то все дело: свою жизненность «числовцы» до­казывают волей к смерти, свое рождение на Пар­насе — отрицанием культуры.

Признаюсь, последнее мне кажется всего более удивительным. Мы привыкли к тому, что люди, живу­щие искусством, пресыщенные им, кокетничают со смертью.

В старое время это приблизительно называлось декаденством или, по крайней мере, входило в него прямым ингредиентом. Но культура? Стоит ли столько

322

 

 

трудиться над «красой ногтей», над обложкой, шриф­том и клише, когда знаешь, что наступает момент «капитуляции» искусства, что «оно становится не­достаточным и ненужным?» или еще лучше: когда «всякая красота зловеще отвратительна в своем совершенстве» и отвратительна даже «дивная музыка Баха»? Я, может быть, не в праве выдавать парадоксы Б. Поплавского за голос ответственной группы: но слова о «ненужном искусстве» принадлежат редак­тору. Столь непохожие, идущие из разных углов, го­лоса Г. Адамовича, Н. Оцупа — все об одном. Г. Ада­мович роет, сверлит, закладывает мины, Б. Поплавский неистово кричит, Н. Оцуп рассудительно, по-хозяйски расставляет вещи по местам, и все эти столь чуждые темпераменты сходятся в одной воле. Воле, которая по­ка проявляет себя отрицательно: взрывая смысл куль­туры, а за культурой — чего еще? не всей ли жизни?

Чтобы понять что-нибудь в этом странном пред­приятии, где корректнейшие западники, утонченные поэты превращаются в динамитчиков, поднимают руку на Пушкина, клянутся Толстым, необходимо одно: от­казаться от дешевой гипотезы декадентства или сно­бизма, поверить им. Даже тот, кто не может, должен сделать вид, что поверил. Вез этого ничего не понять. Не понять того огромного впечатления, которое «Числа» произвели на литературную молодежь, сделавшись первым за время эмиграции русским ли­тературным событием.

Декадентство преодолевается с трудом; кто раз вкусил его, до смерти ощущает во рту горький вкус. Но нужно же иметь уважение к человеку. Под визиткой сноба, как и под бюрократическим мундиром — чело­веческое сердце. Литература с ее полемикой, стратегией, поножовщиной, убийствами из-за угла — все это есть, было и будет. Но здесь слышнее пульс мира, здесь смертельная рана, нанесенная человечеству, источает свои густые и чистые капли.

323

 

 

Она подстрелена давно, наша культура, давно уже бежит по инерции, пустотой и мраком. Печаль обреченности нависла над творчеством, тупо заглу­шаемая страной небоскребов и пятьюстами вариантами коктейлей. Мы, потерявшие родину, униженные и обнищавшие в конец (прав Б. Поплавский), оказы­ваемся в лучших условиях, чтобы ловить радиоволны с тонущего Титаника.

Есть люди, которые давно предвидели, преду­преждали о гибели. Многие из них теперь злорадст­вуют. Эта нотка злорадства часто и неприятно слышит­ся в устах христиан, когда они указывают на гибель культуры. Нельзя громоздить тяжести над пустотой. Убив Бога, человечество совершило самоубийство. И в смертном приговоре культуре гора Афон странным образом перекликается с горой Парнасом.

Эта перекличка в «Числах» налицо. Адамович говорит о Толстом и стоящем за ним Учителе. Поплав­ский о мистической школе, о жалости и «православии». Сказаны слова, очень обязывающие. Корабли сжигаются. Искатели покидают берег, удаляясь в пустыню. Быть может, их ждет там Синай. Можно ли удерживать их на краю цветущей, обитаемой земли?

Нет, конечно, если они вооружились мужеством и не оглядываются назад. Если они идут, а не отдыхают в пустыне от опостылевших человеческих сел. Что творится в пустыне нам неведомо и оценить по спра­ведливости голоса, доносящиеся оттуда, мы не в силах. У нас нет для этого самого главного: меры движения. Мы воспринимаем их лишь в недвижных отрывах идей и слов. Видим, что не есть истина, но не знаем, куда оно: к истине или от истины? С этими оговор­ками прошу принять мои замечания и сомнения.

Смерть есть, бесспорно, тот основной факт, из осмысления которого вырастает религия да, вероятно, и вся культура: ибо только смерть дает возможность отделить в мире явлений непреходящее и вечное. Но

324

 

 

отношение к смерти, даже религиозное, не тождествен­но. Я даже готов сказать, что граница между правым и неправым восприятием смерти проходит внутри ре­лигиозного круга, что законное, естественное пережи­вание смерти возможно и в атеистическом сознании и что в нем тогда заложено скрытое религиозное зерно. Но сложность смертоощущения неизбежно лежит в основе ложной религии.

Право, истинно, человечно — отчаяние перед лицом смерти. Видеть или хотя бы предчувствовать гибель любимого человеческого лица, гнусное разложе­ние его плоти, с этим не может, не должно при­мириться достоинство человека. Это предчувствие может отравить все источники наслаждений, вызвать отвра­щение к жизни, но, прежде всего, непременно — ненависть к смерти, непримиримую, не знающую ком­промисса или прощения. Здесь верующий Толстой сходится с богоборцем Л. Андреевым и — с творцом православной панихиды Иоанном Дамаскиным. Из это­го правого отчаяния, при достаточной силе жизни, родится вера в воскресение.

Правда, истинна, хотя и исключительна, мистиче­ская жажда смерти, как слияния с Богом, утоления нигде на земле неутолимой любви. Но для мистики смерти нет, смерть лишь максимализация жизни, «вечная жизнь», и счастье свидания не могут омрачить истлевшие одежды плоти. Эротическое отношение к смерти разрушает ее через бессмертие.

Христианство отрицает смерть и через отчаяние и через эрос — в воскресении и бессмертии. В преодоле­нии смерти весь смысл христианства, религии «вечной жизни». Христианское отчаяние родится из любви к погибающему миру и человеку. Христианское отчаяние — смерть из любви к Богу.

И здесь и там любовь вступает в войну со смертью и побеждает ее. Смерть — главный враг, и никогда, ни­когда христианство не может быть истолковано, как

325

 

 

религия смерти. Смерть лишь путь — жертва, крест — к воскресению. Поистине, нужно иметь огромную любовь к жизни, чтобы, не довольствуясь одной нашей мучительной жизнью, требовать «вечной жизни».

Эта жизненность христианства становится особенно наглядной рядом со скромностью языческих пред­ставлений о смерти, языческой резиньяцией. Христиан­ству чуждо отношение к смерти, как ко сну и покою («покой» панихиды — лишь неполная, отрицательная сторона смерти). Всего ужаснее для христианства рож­дающаяся от усталости и бессилия тоска по «евфанасии», легкой и блаженной смерти. Смерть, как усыпляющая любовница, la belle dame sans merci, Петроний, открывающий жилы в благовонной ванне — вот что максимально противостоит Кресту — гораздо более, нежели наивное и радостное упоение жизнью. Не бойтесь: если любить жизнь крепко, любить такую, как она есть, пленительную и тленную, то эта любовь будет непременно распята, и чем сильнее она, тем мучительнее ее крест. Но из ванны до креста Петронию не дотянуться. Отсюда выход к угашению жизни в аскетизме Будды и иных религий Индии, но не хри­стианства. Борьба, которая ведется сейчас в мире за человеческий дух, это и есть борьба между Буддой и Христом, между нирваной и вечной жизнью. Безре­лигиозные, даже атеистические силы лишь резервуары для религиозных энергий, которые разделяют чело­вечество.

И я боюсь — хоть и хотел бы ошибиться, — что тема смерти оборачивается в «Числах» темой нирваны. Это доказывает, что старое декадентство еще не преодо­лено — с его ставкой на усталость, на блеклость, на угашение жизни.

Георгий Адамович (или его корреспондент А.) усваивает себе гностический миф о том, что «мир вырвался к бытию против воли Бога». Отсюда в душу закрадывается соблазн: — не надо ли «погасить»

326

 

 

мир, то есть на это «работать ». Из этого соблазнитель­ного мифа может вытекать и отречение от культуры.

Отрицание культуры в «Числах» не похоже на буйство варваров, которые хотели бы все разрушить до основания, чтобы все вновь построить. Не разрушение здесь, а лишь дрожание над треснутой вазой, — чут­кость к омертвению, охватывающему все большие слои культурных тканей. Вполне законна неудовлетворен­ность классицизмом (в этой связи «развенчание» Пушкина). Но хотелось бы знать: во имя чего этот по­ход? Не есть ли это процесс саморазложения, распад европейской и, прежде всего, русской культуры, ко­торая не видит своей смены?

Она уже поняла, что не может притязать на значение высшего содержания жизни, она знает даже, что в своем самодовлении может отравлять самые ис­точники жизни (Н. Оцуп о поэзии Некрасова). Но она бессильна включить себя в иерархический строй бытия, утвердить себя на «тверди», когда земная почва про­валивается под ногами.

Адамовичу кажется, что литературу убивает снисхождение к центру жизни, в котором начинается ощущение ее никчемности. Поплавский проклинает искусство во имя единственной реальности: жалости к человеку, даже к отдавленной заячьей лапке. С разных концов здесь Бог и человек (живая тварь) убивают ис­кусство, как мнимое и ложное...

Правда в том, что между Богом и человеком све­тоносная сфера Божьей славы: Космос, произрастаю­щий из царства идей, окруженный сокрытой ризой Божества. Вот почему культура, как познание скрытой или «логической» основы мира, есть богопознание *). Глубоко человеческая область культуры укоренена другим концом в мире ангельском. Нельзя забывать

*) Искусство лишь особая форма творческого познания.

327

 

 

об ангелах ради заячьей лапки, как грех забывать и о лапке ради ангельской славы. Искусство есть слава, «осанна» сквозь распятие падшего мира, и жалость бессильна убить его. Сострадание, обнищание, «Кенозис» не исчерпывают христианства. От славы преображения Кенозис ведет к небытию, состраданию — к общей и последней гибели. Здесь наше русское (а не православное) искушение. В этом корень и рус­ского народнического нигилизма и разложение Блока, благоговейная память о котором не требует следования его путем.

Хочется сказать: пусть падший, пусть отравлен­ный — мир прекрасен, почти как в первый день творе­ния. Но Божия слава его пронизана вспышками де­монических молний. Культура призвана к созерцанию славы, хотя для нее почти неизбежно быть опаленной молниями. В культуре, как и в пещере пустынника, че­ловек соучаствует в космической брани. Его призвание трагично, и нет ничего противнее трагическому жизнеощущению, как сомнение, раздумье, элегическая резиньяция. Сквозь хаос, обступающий нас и встающий внутри нас, пронесем нерасплесканным героическое — да: Богу, миру, людям.

328


Страница сгенерирована за 0.21 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.