Поиск авторов по алфавиту

Автор:Бицилли Пётр Михайлович

Бицилли П.М. К проблеме возрождения культуры. Журнал "Новый Град" №8

(По поводу книги Кайзерлинга, PhychanalysedelAmérique)

Qui vent faire l’ange, fait la bête.

Pascal.


В первоначальном, английском, издании эта книга озаглав­лена Americasetfree. Автор как будто ставит своей целью указать пути освобождения Америки от — самой себя (ср. пре­дисловие М. Boucher к французскому изданию). На самом де­ле содержание книги шире и более обще, нежели можно за­ключить по обоим ее заглавиям. Чем дальше развиваются мысли автора, тем чаще он отходит от Америки, а в последних главах Culture, и Spiritualité оставляет Америку и вовсе в стороне, возвращаясь к ней лишь в самом конце; и хо­тя он неоднократно подчеркивает, что Америка не «Европа», что она скорее может быть сопоставляема с Россией — и в осо­бенности нынешней Россией, СССР, — однако, как это заме­тил и редактор французского издания, проблему «освобождения Америки» он понимает и ставит как частичное выражение про­блемы «освобождения» всего культурного человечества, пробле­мы возрождения культуры вообще. Забывшая о своей европей­ской прародине, порвавшая с европейской культурной традици­ей, не осевшая и на своей собственной земле, вдвойне таким образом беспочвенная американская народность — и в этом, в этой беспочвенности, ее отличие от глубоко вросших каждая в свою родную землю европейских наций, и первая чер­та ее сходства с бродячей Русью — тем легче, тем скорее могла достигнуть той предельной, так сказать, вторичной животности, той усовершенствованной «чистой цивилизации», что грозит вы­рождающейся в «цивилизацию» европейской культуре. Амери-

39

 

 

­ка, с самого начала своей истории, истории, можно сказать, на­чавшейся «с ничего», — ибо первые эмигранты ощутили и осо­знали себя безоговорочно и буквально «новым народом на но­вой земле» (автор утверждает, что кальвинизм отнюдь не играл той роли в выработке основ американского уклада и националь­ной психики, какую ему обычно приписывают; об английских же правовых традициях в Америке он не упоминает ни словом) — пошла по пути «чистой цивилизации»; варварская Русь, «беспочвенная» у себя дома, ринулась, очертя голову, в «цивили­зацию» в результате революционного взрыва всех тех слабых культурных устоев, какими она еще обладала до Революции; культурная Европа медленно и незаметно для себя самой со­скальзывает в «цивилизацию». Америка и СССР — два кривых зеркала, которые Кайзерлинг ставит перед Европой.


Как спастись от «цивилизации»? Как осуществимо возро­ждение культуры? — Посредством психоанализа. В это непри­ятное слово Кайзерлинг не вкладывает специфического — не столько фрейдовского, сколько фрейдистского — смысла. Про­сто — осознавши психические изъяны «чистой» цивилизации, изъяны ее собственной души, сводящиеся собственно к двум — без-душности и без-духовности, и притом бездуховности еще я большей степени, чем бездушности («отхожее место вме­сто души и общее место вместо мозга», согласно удивитель­ной формуле Вл. Сирина, в рассказе «Королек»), Противопо­ставление Культуры и Цивилизации стало сейчас настолько об­щим местом, что, может быть, в столь подробном и распростра­ненном изложении результатов «психоанализа» Америки, какое дано в книге Кайзерлинга, не было необходимости. Гораздо ин­тереснее — как автор мыслит Возрождение Культуры и как он расценивает возможности возрождения в каждом из трех миров, о которых он говорит всего более: Европы, оторвавшейся от нее Америки и соприкасающейся с нею, но в сущности столь же, как Америка, ей чуждой, России. Возрождение мыслимо только на путях восстановления, возврата — к культурной традиции, к истокам Культуры. Культура укоренена в религии; собственно говоря, культура есть религия, т.-е. осмысление, осознание жизни. Три мира, столь разнородные, столь несхожие между со-

40

 

 

­бою, Европа, Америка, Россия, объединены тем, что они так или иначе связаны с одной религией. Различествуют же они между собою в их отношении к этому их общему культурному лону. Громадное преимущество Кайзерлинга перед столькими ны­нешними проповедниками религиозного возрождения, мыслящегося вместе и «реформацией» всего житейского уклада, в том, что он, призывая к нему, выдвигает проблему, а не просто пи­шет рецепт: подмешать к демократии — или «идеократии» столь­ко-то унций христианства, дать отстояться и подавать на стол (как в «Подарке молодым хозяйкам» Молоховец), — причем пред­полагается, что этот чудесный, всему придающий приятный вкус ингредиент всюду одинаков и достать его — нет ничего легче и проще. Для Кайзерлинга христианство не готовый препарат, но живая величина, душа, пережившая не мало воплощений, вечное становление — причем речь идет отнюдь не только о различных исповеданиях и церквах, но и о чем-то гораздо более значительном и глубоком — о так сказать имманентной диалек­тике христианства, раскрывающейся в его истории. Поэтому Воз­рождение есть восстановление, но восстановление должно быть понимаемо как Instauratio, не как просто — реставра­ция (вроде реставрации Бурбонов или Стюартов).

Христианство было лоном европейской культуры. Но само по себе, «чистое» христианство скорее антикультурно. Основ­ная тональность подлинного христианства, т.-е. евангельского христианства первых христиан, — тональность pathos'а, страдательности, самоуничижения, само-отстранения, духовного нищенства. Истинный христианин знает только одного Бога — Христа, перед которым он сам — ничто. Если это так, то Евро­па христианства никогда не знала. То христианство, которое вос­приняла Европа, было с самого начала транспонировано в дру­гую тональность — тональность ethos'а, действительно­сти, самоутверждения, свойственную античности. Чистое хри­стианство осуществилось только в России, Потому то Россия «в общем и целом» осталась страной если не беc-культурной, то анти-культурной — и потому то, отрекшись от религии, обращавшейся единственно к патетическому началу ее души, она с такою легкостью предалась культу «чистого», не облаго-

41

 

 

роженного не просветленного религиозно, ethos'а, — подобно Америке. Но есть разница между русским и американским ethos'ом. Ethosбольшевизма все же сильно смахивает на pathos: в русской душе осталась старая закваска — влечение к убожеству, возвеличение само-умаления. Эмансипация угнетенных, в русском понимании, должна означать — низведение на поло­жение угнетенных также и угнетателей. Счастье всех и каждого — всеобщую обездоленность. Напротив, американский ethos, — здесь сказалось влияние кальвинизма, покончившего с христианством, — заучит в мажоре. Американский дух — дух «behaviorism'а», стремления к довольству; американ­ский идеал — достижение всеми и каждым высокого standardoflife.

Русскому примитивно-христианскому pathos'у и американ­скому без религиозному, бездуховному ethos'у противостоит европейский религиозный ethos, ethos самоутверждающейся, са­мосознающей, торжествующей над животностью человечности. Освобождение Америки от себя самой должно означать ее воз­вращение к европеизму. Возрождение же Европы — в утвержде­нии начал ее собственной Культуры. Европа изжила христиан­ство, как религию Сына Божия. Но сами христианские мыслители стояли на той точке зрения, что религия Сына — не последний момент в развитии человечества, что это лишь предуготовительная ступень к религии Св. Духа. Так «странствующий фило­соф» наших дней обновляет философию истории Иоахима Флорского.

Мы видели, что в этой философии истории подлежат оцен­ке две стороны: Кайзерлинг дает сравнительную характеристи­ку «душ» отдельных культурных миров и вместе с тем — фор­мулу мирового прогресса. Чтобы подойти к оценке его построе­ний, начнем с того, с чего сам он начал: с «психоанализа» — не Америки, а самого автора.

Как в конце 18-го и начала 19-го века была мода на «чув­ствительные путешествия», так теперь пошла мода на «философ­ские». Книга Кайзерлинга об Америке примыкает к его «путе­вому дневнику философа». Чувствительный путешественник от­правляется в дорогу в поисках поводов для сердечных излияний.

42

 

 

Философствующий — ждет от путевых впечатлений прежде все­го пищи для ума. В одном месте Psychanalyse de l’Amériqueавтор рассказывает, как однажды, в Америке, почувствовав пе­реутомление, он обратился к врачу. Врач успокоил его: думать вошло в его привычку и незачем ему пробовать отдохнуть от умственной работы. У него самого, прибавил врач про себя, голова устроена таким же точно образом, но только — он не привык думать. Кайзерлинг приводит эту формулу как велико­лепно выражающую суть «европеизма» и «американизма». В «привычке думать» он усматривает — и справедливо — пре­имущество европейца. Он, однако, не видит, что и в этом может быть свою отрицательную сторону. Когда читаешь какое-нибудь старинное чувствительное путешествие, изумляешься, по ка­ким ничтожным поводам умели тогда «лить слезы умиления» или «трепетать от восторга». Подобно этому нынешний философ­ствующий путешественник поражает своей способностью, от­правляясь от первого попавшегося факта, сразу воздвигнуть теорию. Для него нет ничего, несущественного случайного. Всякая мелочь — символ, материал для психоаналитических за­ключений. Способность размышлять, в чем автор видит проти­воядие «цивилизации» с ее механизацией души, ставши привыч­кой, может породить автоматизм особого рода: размышление над фактами тогда обгоняет процесс собирания их. Впрочем, ав­тор не только не боится этого, но напротив: выдвигает как ме­тодологический принцип. Он сожалеет, что чересчур долго — четыре месяца! — провел в Америке. Подобно «чувствитель­ному», и философствующий путешественник ищет прежде всего свежих впечатлений — иначе тускнеет первоначальное ви­дение, «интуиция».

Доля правды в этом, быть может, и есть, но только — как легко при этом, понадеявшись на интуицию, поддаться самому грубому оптическому обману; наперед убедив себя, что «все заключено во всем» и что в данной сфере наблюдений все фе­номены говорят об одном и том же, однажды усмотренном в одном из них, покатиться по наклонной плоскости разглаголь­ствований самого дешевого свойства! Не избежал этой опасно­сти даже такой тонкий и глубокий мыслитель, каков автор, на-

43

 

 

­пример, там, где он говорито «бездушии» и, следовательно, «бессмысленности», как главной черте американца, русского и средне-азиата, и далее поясняет: «Вот почему в России, каквАмерике, как в Средней Азии, всякая самобытная психическая деятельность производит впечатление энергии не только импуль­сивной, но неупорядоченной; она работает, так сказать, впу­стую... Психология Чингиз-Хана, опустошившего мир подобно вихрю, Петра Великого или Ленина, диктовавших свою волю миллионам людей, или какого-нибудь председателя американского треста, считающего «безбожным» всякий народ, не поку­пающий керосина именно у него..., в этом отношении существен­но идентичны» (стр. 25). Параллель: Чингиз-Хан — Петр Ве­ликий — Ленин — несносная газетная банальность, порожден­ная грубейшим невежеством; она не многим выигрывает от то­го, что к этой тройке автор пристегивает еще «президента американского треста».

«Привычка думать», осложненная преувеличенным дове­рием к «интуиции», благоприятствует умственной лености, в особенности если интуиция, вместо всматривания, означает угадывание.

Россия — мир раннего христианства, с его враждой к куль­туре, с его боязнью силы и красоты, с его осуждением умствен­ный дерзаний? Как с этим примирить тот факт, что вся трагическая проблематика европейской культуры нашласебе самое углубленное выражение, самое эстетически совершенное и осле­пляюще яркое символическое воплощение у Достоевского, у Ро­занова, у корифеев русской поэзии? Это «примитивное христи­анство» исключает «гармонически развитого» человека, каков, согласно Кайзерлингу, подлинно культурный человек? Как то­гда объяснить явление Пушкина, в этом отношении превосходящего собою Гете? Все это — исключения? Но если их подсчи­тать, то что останется от «правила»? Все эти явления сводятся к одному — отрыву от родного лона? Но такова — неужто об этом надо напоминать такому мыслителю как Кайзерлинг? — диалектика развития всякой культуры: в какой-томере, вкаком-то смысле творчество всегда есть преодоление своих соб­ственных исходных точек, отход от своих истоков.

44

 

 

Надо признать, что Америка, в которой он провел всегочетыре месяца, понята Кайзерлингом много лучше, чем Россия, которую он, уроженец прибалтийская края, должен былбызнать основательно. Не служит ли это подтверждением его же собственного парадокса об интуитивном восприятии вещей? Ду­маю, что дело обстоит проще: Америка во много раз моложе, примитивнее, элементарнее России. Поэтому «угадать» ее, по­нять ее, найти ее формулу — несравненно легче. Все же, ка­жется, что и его видение Америки неполно, недостаточно. Кое- что — и притом отнюдь не маловажное — автор в Америке про­глядел, вернее — не доглядел. В национальном характере аме­риканцев он усмотрел одну лишь привлекательную черту: аме­риканцы добродушны, радушны, благожелательны, приветли­вы. Автор говорит об этом сочувственно, но чуть-чуть свысо­ка: все это для него не более как необходимая сторона аме­риканская «инфантилизма», незрелости. Американец — еще не вполне «человек». Его благодушие, его «альтруизм» - не­высокого качества, моральноне ценнее эгоизма, проявление не столько социального сознания, сколько стадного чувства. Тако­вы дети, кошки, собаки.

Не пробывши в Америке не то чтобы четырех месяцев, но даже ни одного дня — и в этом я отнюдь не усматриваю мо­его преимущества перед Кайзерлингом, — я все же могу про­тивопоставить его заключениям две фактические справки — всего лишь две, но достаточные чтобы заставить усомниться в цен­ности результатов его психоанализа:

1921 год — когда Европа отгородилась от России колю­чей проволокой — подвиг Хувера и его организации.

1933 год — когда, перед лицом хозяйственной, социаль­ной и политической смерти человечества, европейские «mauvais bergers»исходят словоблудием, — «хартия труда» Рузвельта.

Великолепно место в заключительной части книги Кайзерлинга, где он разбирает изречение Леонардо да Винчи: «Любовь к какой-нибудь вещи — детище познания ее; любовь тем го­рячей, чем знание тверже». Знание не предшествует любви, воз­ражает автор, как и любовь не есть предусловие познания. Лю­бовь сама есть специфический вид понимания, непосредственное

45

 

общение, слияние двух духовных субстанций в одну (стр. 500).

Нельзя не признать, что Кайзерлинг формулировал здесь сущность неоплатонической теории познания лучше и вернее, чем великий современник и последователь Николая Кузанского и Марсилио Фичино. Но мне кажется, что зоркому, чуткому, напряженно и глубоко мыслящему философу современной куль­туры как раз не хватает именно этой способности любовного  понимания (в буквальном смысле — comprehensio) жизни.Все недостатки его замечательной книги - отсюда.

Отсюда — и его «пахнущее ересью» понимание отношения исторических эонов. На первый взгляд, он словно повторяет Иоахима Флорского. Да, но только — mit ein bischen anderen Worten.

Автор опирается на слова самого Христа, возвестившего что настанет день, и другие совершат столько же и больше, чем сам Он, — и толкует: за периодом, когда единственно верою в Спасителя давалось спасение, настанет другой, время большей зрелости, когда каждый человек, достигнув известного уровня развития, сможет сам себя спасти (490).

Христианские философы истории мыслили иначе. Никогда не думали они, что в каком бы то ни было эоне будет возможно спасение без веры в Спасителя. Только этою верою, только в Нем объединяются люди в то мистическое царство, которое они называли царством Св. Духа. И кроме того: сопричаститься Христу, уподобиться Христу не значит только стать всемогущим и всеведущим, как Христос — истинный Бог. Это значит - сораспяться Христу. Крестная смерть Спасителя — не про­сто эпизод мировой хроники. Это — вечный факт, сохраняющий свой смысл и свою силу, покуда существует человек с его сво­бодою: символическое выражение той величайшей таинствен­ной истины, которую в новое время с предельной силой и глу­биною выразил православный мыслитель, Достоевский, - истины, гласящей, что каждый отвечает за грехи всех и каж­дого. В этом источник и обоснование христианского смире­ния; в этом сознании коллективной ответственности и в готовности пострадать за всех — сущность того pathos'а,

46

 

 

который Кайзерлинг считает давно и безвозвратно остав­ленным позади этапом развития человечества, — ибо он не до­нимает истинного смысла этого pathos'а, не видит, что в нем одном — корень и обоснование христианского ethosa'а, ethos'а единой в смене своих эонов и единственной истин­ной веры.

         Современная философия истории установила различие по­нятий Культуры и Цивилизации, двух разнородных, хотя неред­ко друг на друга весьма похожих планов людского общения. Чем древнее, чем устроеннее культура, тем более похожа на нее порожденная ею цивилизация (классический пример: Франция, где до сих пор культура и цивилизация покрываются общим тер­мином — civilisation). Именно то, что соскальзывание культу­ры в цивилизацию совершается в Европе медленно, по чуть за­метному уклону, усугубляет тревогу чутких и дорожащих куль­турою людей и обостряет их мнительность. Им начинается ка­заться, что культуры вообще уже нет, что осталась одна лишь ее видимость.

Как всегда, и сейчас современники не обманываются в не­посредственном ощущении болезни и вместе ошибаются в ее диагнозе. Европейская культура, несомненно, больна — и при­том смертельно, но эта болезнь отнюдь не сводится нацело к склеротическому ее перерождению в цивилизацию. Это пере­рождение, действительно, можно засвидетельствовать для ряда сфер человеческого общения и делания: Нация, утратившая свое собственное самосознание, отожествившая себя со своим оформлением — Государством, и усвоившая себе его бездуш­ность, его эгоизм, его грубо утилитаристическое отношение к высшим духовным ценностям; Церковь, перерождающаяся в по­литическую партию; Школа, дающая, вместо Знания и Метода, сведения и фабрикующая en série полуинтеллигентов.

В других сферах дело обстоит существенно иначе. Ни­когда в христианско-европейском мире, сфера искусства не бы­ла до такой степени сферой «чистой культуры», как в наше время, когда, в литературном языке намеренно приглушаются обыденные смыслы слов за счет смысловых обертонов; когда задачею пластических искусств стало — выявлять «собствен-

47

 

 

ные» формы вещей, скрытые от взоров тех, кто глядит, на ве­щи с практической точки зрения; когда музыка боится не толь­ко рассказывать или живописать, но даже возбуждать в нас привычные могущие быть опознанными, эмоции. И никогда в та­кой мере право личности не игнорировало здесь права кол­лектива; никогда личный стиль не преобладал столь безуслов­но над общим; форма, воплощающая собственную идею худож­ника, над нормою; прихоть над модою.

Сущность болезни, стало быть, не в поглощении культуры цивилизацией, а в чем-то ином. В чем? Решающим вопрос сим­птомом является самый диагноз, основываемый на признании только двух возможных планов человеческого общения; плана культуры, царства чистых монад, чистых духов — в пределе это мир ангелов — и плана цивилизации — в пределе улей или муравейник. Но есть третий план, имеющий ту особенность, что к нему не относятся непосредственно те отдельные сферы само-обнаружения и взаимодействия личностей, совокупность ко­торых образует то «культуру», то «цивилизацию», — почему этот план чаще всего и выпадает из поля зрения философов культуры, — план, который можно было бы назвать специфи­чески человеческим. План чистой цивилизации можно было бы назвать, вместе с Тэффи, «планом практической съедобности». 1) В плане культуры человеческое общение но­сит более высокий характер: человек человеку здесь нужен сво­ей духовной стороной. И лишь в третьем плане человек чело­веку нужен не чем-нибудь, а сам по себе, как со-человек, как брат, как существо, которое, может быть, нельзя, не за что по­любить, но которое всегда заслуживает того, чтобы его по­жалеть. Общение может быть чисто духовным — культура в ее пределе — и вместе с тем бездушным. Тогда это все еще цар­ство ангелов, но уже не Божье царство, а царство Сатаны. Назначение человека — преодолеть свою ограниченность, превзойти себя, но не путем отречения от своей человечности; погубить душу для того, чтобы спасти ее, а не для того, что-

1) Человек человеку нужен большею частью... в плане прак­тической съ-едобности («Возрождение», № 2693).

48

 

 

бы «очистить» от нее свой дух: quiveutfairelabgefaitlabête.

В одном из своих essais (Variété II) Поль Валери гово­рит о гнетущем чувстве, охватывающем его, во время путеше­ствия, при виде множества людей: сколько среди них лишних, ненужных! Признание драгоценное для патолога современной культуры с ее бездушной, антигуманной духовностью. И мы представителям современной культуры воздаем тем, что полу­чаем от них. Увлечение пушкинистов Пушкиным — человеком вполне понятно и глубоко симпатично — и оно совсем не нуждается в оправдании тем, что знакомство с биографией Пуш­кина необходимо для понимания его произведений: от них мы переходим к нему самому — и тогда, уже независимо от них, Пушкин нам дорог и нужен — не в плане культуры, а в «тре­тьем» плане. Но в Поле Валери нам интересно только его им самим объективированное сознание — MonsieurTeste.

Культура может быть высокосовершенной, но бездушной и потому безблагодатной. Недавно в газетах приводился отзыв одного индуса об особенности индусской психологии: ин­дусы не знают, что такое жалость. В этом — сущность различия христианского и восточного миров. Вот поче­му искусство Китая, Индии, Персии, формально стоящее выше европейского восхищая, чаруя, вместе с тем и отталкивает нас. Оно не бездуховно — противоположное утверждение бы­ло бы логической нелепостью, ибо творчество и есть само-обнаружение духа: оно бездушно, бесчеловечно. Поэтому увлечение иных современных философов культуры (тот же Кайзерлинг) культурами Востока само по себе служит внушающим тревогу симптомом.

Само собою, поскольку общение в третьем плане, плане симпатий, есть специфически человеческая черта, исключе­ния из общего правила естественны и неизбежны (Сакунтала!). Но все же душевностью запечатлены преимущественно про­дукты христианской культуры — и в этом состоит единство по­следней, то что роднит друг с другом Бетховена, Сервантеса, Шекспира, Данте. В убывании душевности, а вовсе не в том, что наш мир «закончен» и «кончен», что уже все открыто, изо-

49

 

 

­бретено или предугадано, состоит кризис современной куль­туры. Можно было бы проследить, как постепенно, в ряду евро­пейских стран, этот кризис намечался, назревал и, наконец, еще до войны, разразился. Можно было бы также дать сравнительную характеристику отдельных европейских культур в их истории — и тогда выяснилось бы, сколь глубоко правильно положение: omnis anima naturaliter christiana, так что о влия­нии отдельных христианских исповеданий на культуру, с точки зрения места, занимаемого в ней душевностью, можно говорить лишь условно и с большими оговорками: ибо истинное христианство всюду и всегда по духу тождественно самому се­бе — что, конечно, не противоречит сказанному выше о без­остановочном становлении христианства: христианство Шарля Пеги — то же самое христианство, что и христианство Достоевского. Другими словами, при учете роли христианства как культурного фактора, его надо понимать в том смысле, в ка­ком, в притче о зерне горчичном, говорится о царстве Божием. С указанных точек зрения особенно показательной была бы история русской культуры. Она была последней по времени в ряду христианских культур, синтезом и завершением всех ей предшествовавших. Формальное совершенство, достигнутое в 19-ом веке, не уступающее совершенству культуры итальян­ской 15-го века, французской, английской, испанской — 17-го века, немецкой конца 18-го и начала 19-го века, свидетель­ствует о том, что прилагать к ней эпитеты «молодая», «прими­тивная» и тому подобное просто бессмысленно. Напротив, она была, из всех христианских культур, самой «старой», т.-е. са­мой зрелой: характерный факт — сплошь да рядом русский «ученик» кажется «учителем» своего западно-европейского об­разца (Лермонтов и Байрон!). И вместе с тем, никакая другая не стояла так близко к своему первоисточнику — и притом имен­но так, что эта связь русской культуры с христианством может, в известном смысле, быть охарактеризована как разрыв с по-

1) Il refusait une cite qui aurait son salut au prix d’une seule victime — формулируетцентральнуюидеюПэги, одинизавторовсборника La Pensée de Charles Péguy, Paris 1931, р.183. Ср. «Бунт» Ив. Карамазова.

50

 

 

следним. Один лишь Достоевский, переживший все искушения и все муки неверия, среди великих представителей русской культуры, был во всех отношениях православным человеком. Но глу­бокая человечность, непосредственное чувство святости и бла­гости жизни, благоговейное отношение к жизни, были присущи в равной мере «безбожнику» Пушкину, «демоническому» Лер­монтову, «падшему ангелу» Блоку, «лишенному мировоззрения» Чехову, «отщепенцу» Толстому, «шестидесятнику» Некрасову. Так, в истории русской культуры, закон исторической диалек­тики осуществился до конца: отход от истоков культуры ока­зывается возвратом к ним.

Человек состоит из плоти, души и духа. Совершенный че­ловек, поучает Кайзерлинг, — тот, кто гармонично развивает все элементы человеческого естества. Но из всех его рассуждений явствует, что в центре его внимания стоит дух, далее плоть (у него это тесно связано: совершенный человек, согласно Кайзерлингу, непременно гастроном: знать толк в пище и питье — значит быть последовательным в знании «смысла вещей»), — и лишь на третьем месте душа. Недаром ему мечтается новая ре­лигия. Христианство в этом отношении всегда занимало одну неизменную позицию: на первом месте оно ставило спасение души. Кто спасет свою душу, тот тем самым исполнится Ду­ха Святого,

Не случайно «путевой дневник» становится снова модным литературным жанром. Современный «гармонически-развитой» — вернее мнящий себя таковым — человек по существу инту­рист, — где бы он ни был. Ему ничто не чуждо, но он ни с чем не связан; он всюду дома и потому везде в гостях. В нем воплотился пророчески угаданный Достоевским абстрактный всечеловек, гражданин кантона Ури из Скотопригоньевска.

П. Бицилли.

51


Страница сгенерирована за 0.03 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.