Поиск авторов по алфавиту

Автор:Бицилли Пётр Михайлович

Бицилли П.М. Н. Бердяев. Христианство и классовая борьба. Его же. Русская религиозная психология и коммунистический атеизм. Журнал "Новый Град" №3

 Н. БЕРДЯЕВ. Христианство и классовая борьба. ЕГО ЖЕ. Русская религиозная психология и коммунистический атеизм.YMCA-Press, Paris1931.

Я уверен, что многие, кто прочтут книги Бердяева, найдут в них — особенно в первой—целый ряд мыслей, которые и у них са­мих возникают в настоящее вре­мя в сознании — разительный при­мер само обнаружения объективного Духа. Когда книга действует на нас так, что читаемое в ней кажется нам воспоминанием, это лучшее доказательство, что в ней наличествует подлинная диалекти­ка. (Недаром же учение, что вся­кая мысль — воспоминание, при­надлежит Платону). Где есть диа­лектика, там никогда нет и не мо­жет быть ничего «совсем нового». Бердяев прав, противопоста­вляя свою диалектику псевдо-диа­лектике марксистов. Для них «те­зис» начищается только с Маркса. Определенный пространством и временем «момент» возводится на степень Абсолютного Всеединства, — вот почему дальше «тезиса» марксистская мысль и не может двинуться. Для настоящего диа­лектика ничто не пропадает да­ром — и Бердяев был прав и то­гда, когда посвятил первую из названных своих книг памяти Маркса. Маркс не отвергается пу­тем опровержения его заблужде­ний, но «снимается». Доктрине классовой борьбы Бердяев не про­тивопоставляет лицемерной доктрины классовой солидарности (замечательны его рассуждения о скрытой классовой борьбе, ведущейся буржуазией, ср. вооружен­ный «мир»), но он обнаруживает недодуманность теории, признающей только классы — части — без целого, вскрывает марксист­ский номинализм, исключающий самую возможность диалектики. И социализму Маркса, социализму по­рожденному условиями эмпирии, он не противопоставляет столь же эмпирически обусловленной теории хозяйства, основанного на лич­ном почине и праве собственно­сти, будто бы единственно воз­можного и неподлежащего изменениям. Марксову социализму, лже-социализму — ибо он построен на непризнании общества (только классы) — Бердяев противопоставляет единственный истинный — базирующийся на идее конкретного реального общества, т.- е. общения конкретных личностей, единственных и неповторимых, а не иксов и игреков, носителей «классового сознания». Характер­ной чертой декаданса «фаустов­ской» культуры является жажда «совсем нового», сенсации, — зло­вещий симптом старческого авто-

87

 

 

­матизма, которому соответствует, в пору декаданса других культур, требование сообразовываться е «образцами». Но наряду с разло­жением этой культуры нарожда­ется новая — период восстановления, «воспоминания», подлинной диалектики. Когда Бердяев гово­рит, что есть большевики и большевики, как есть буржуа и бур­жуа, и что надо о каждом чело­веке спрашивать прежде всего, способен ли он на самоотверже­ние и на героизм, умен ли он, добр, или же глуп и подл, а не — к какой партии и к какому массу он принадлежит, — он вы­сказывает истину вековой древно­сти. Но сейчас она — откровение, настоящая «сенсация».

Именно потому, что у Бердяева мы на каждом шагу находим мысли, начинающие вспоминаться все чаще и чаще, мне трудно от­метить, что, на мой взгляд, наи­более ценно и важно в его кни­гах, особенно в первой, которую пришлось бы просто пересказать от начала и до конца. Гораздо легче указать на мои расхожде­ния с автором. Они касаются не­которых мест второй книги. Когда автор говорит о русской интелли­генции XIX века непосредственно вслед за характеристикой раско­ла и когда он определяет ее, как раскольничью, — это заставляет думать, что он как-то связывает генетически оба эти явления — «интеллигенцию» и раскол. Это по­дозрение подкрепляется тем, что автор говорит в самом начале: «Нельзя понять русскую антире­лигиозную психологию, не поняв русскую религиозную психоло­гию». В других местах автор го­ворит о «русской душе», как о некоем постоянном носителе раз­личных идеологий. Мне неясно: считает ли автор, что русские ин­теллигенты XIX века — прямые духовные потомки раскольников, что без Никиты Пустосвята не было бы Чернышевского или же Никита Пустосвят и Чернышевский — только два обнаружения одной и той же «души». Первое было бы просто исторически неверно. То обстоятельство, что Добролю­бов с Чернышевским вышли из рядов духовенства, ничего не до­казывает: Бакунин, Писарев и Гер­цен были из дворянства, а Белин­ский из мирян-разночинцев. Второе тоже не могло бы удовлетворить: «русская душа» — ведь, это asylum ignorantiae. У автора эта «душа» диалектически само развивается как-то вне простран­ства и времени, и выходит: ра­скольники, интеллигенты XIX ве­ка, большевики — три «момента» одной и той же, искони прису­щей «русской душе» идеи. Допу­стим, что все эти «моменты», дей­ствительно, выводятся из опреде­ления «русской души». Но если читать талантливейшие книги, выходящие сейчас в России, читать русские газеты, заметим иное: подлинный пафос конструктивиз­ма, «стандартизации», «ударниче­ства» и т. п., а вовсе не атеизма и коммунизма. Вот этот-то мо­мент уже никоим образом нельзя возвести к Граду Китежу. Оста­ется либо признать этот момент несущественным и, стало-быть, с

88

 

 

точки зрения философии истории, несуществующим, либо согласить­ся с тем, что исторические явле­ния требуют исторического же, т.-е. социологического разбора и истол­кования. Автор может возразить, что у него, ведь, речь не о боль­шевизме и не о коммунизме во­обще, а о коммунистическом ате­изме. Но атеизм один из обяза­тельных догматов коммунизма. Кто становится коммунистом, тот вынужден исповедовать атеизм. Надо было бы доказать, что ате­изм привел «русскую душу» к коммунизму, но для этого мало ссылок на два-три примера. Ав­тор проглядел одно, общераспро­страненное среди русской — да и не только русской — интелли­генции XIX века явление — не ате­изм, а религиозный индифферен­тизм. Немало, должно быть, лю­дей становилось социалистами во­обще и коммунистами в частно­сти без душевной борьбы, без кризиса миросозерцания, без того, чтобы перед ними вообще стояла религиозная проблема. Автор на­писал свою брошюру в ответ на вопрос, «как могла святая Русь превратиться в воору­женный лагерь воинствующего атеизма, как народ религиоз­ный по своей душев­ной структуре (курсив мой), живший исключительно ве­рой, мог создать столь, благопри­ятную почку для антирелигиозной пропаганды». Но кого подразуме­вает автор под «народом»? «Про­стых» людей? Но что мы знаем о нынешнем «атеизме» простолю­дина в России? И верно ли, что у всех русских людей, всех сло­ев и умственных уровней — одна и та же «душевная структура»? Автор отвечает на вопрос, кото­рый ставится на Западе. Вольно же Западу ставить вопросы не­верно, обобщенно, некомпетент­но, более того — задаваться мни­мыми вопросами. Прекрасны, про­никновенны характеристики пред­ставителей русской интеллигенции у Бердяева, великолепно выясне­на глубоко религиозная подоснова их атеизмаи все-таки: коммуни­стический атеизм не богоборчество, а проявление традиционной безрелигиозности рядовой интеллиген­ции, и, если он приобрел в России такие размеры, то именно потому, что велика сила пассивного сопро­тивления «святой Руси», живущей иной, чем интеллигентская, тради­цией.

П. Бицилли.

 


Страница сгенерирована за 0.05 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.