Поиск авторов по алфавиту

Автор:Федотов Георгий Петрович

Федотов Г.П. Л. Шестов. На весах Иова

Разбивка страниц сделана по: Г. П. Федотов, I т.,  Лицо России. Статьи 1918 – 1930.

2-е издание. YMCA-PRESS, Paris, 1988

 

ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ ФЕДОТОВ

 

Л. ШЕСТОВ. «НА ВЕСАХ ИОВА»

 

Л. Шестов. На весах Иова. Париж 1929.

 

Числа», кн. 2-3, 1930 г.)

 

Лев Шестов знаком и дорог нам в своем чрезвычай­но привлекательном, особенно в наши дни, образе — свободного искателя истины. Отвергнув сознательно академическую или научную философию (главный враг его жизни), он избрал вольный и с виду веселый путь «странствователя по душам», или (в средневековом смысле) «жонглера» мудрости. Но за легким и пенистым его стилем, — как застольные речи древних, — все явственнее слышатся ноты глубокой серьезности. Мы даже склонны опасаться, как бы эта серьезность не уступила места фанатизму. Пока что Лев Шестов все­го более из наших современников напоминает свобод­ного философа Греции — он, кстати, так напоен цитатами и реминисценциями древних. Таким хотелось бы видеть любимого его сердцу Протогора: недаром голова его просится на греческую гемму.

Последняя книга Л. Шестова посвящена той же теме, что и все остальные его книги. Он человек одной мысли — признак подлинности, — и о чем бы ни го­ворил, всегда говорит об одном и том же. Только боль­шой литературный талант помогает ему находить из года в год, из книги в книгу все новые выражения для свой единственной мысли.

Вот уже тридцать лет Л. Шестов ведет героическую борьбу с разумом и добром (с идеализмом), в которых видит самых страшных врагов человеческой свободы.

313

 

 

За это время много воды утекло. Идеалист стал весьма редкой породой, особенно в России — вроде зубров. Мир становится верующим — материалистическим в большинстве своем, церковным в меньшинстве. Но идеалисты по-прежнему занимают философские ка­федры в Германии, а немецкие книги (Гуссерль) да старые привычки заставляют Шестова все бить в эту сторону, лицом к противнику его юности. Время изме­нило и его самого. Ранее позволительно было видеть в нем скептика, расшатывающего устои идеального мира ради чистой радости разрушения. Теперь подлин­ная тревога и даже мука вырывается из-под остроум­ного его пера. Он пишет sub specie mortis, и не боится открыть перед читателем последнюю найденную им правду: «В Св. Писании есть Истина» (стр. 24).

Впрочем, Л. Шестов никогда не исходит из св. Писания и пользуется мифами философов. Догматизм не сроден природе его мышления. Он остается критиком и разрушителем до конца.

Для человека, который мучится в оковах логики и больше всего ненавидит систему, единственный спо­соб хоть сколько-нибудь выразить себя — афоризмы, отрывочные заметки, вроде «Мыслей» Паскаля или Розановских записок на подошве. Л. Шестов несрав­ненный мастер философской миниатюры (как ученик Ницше), и в его новой книге афоризм, «Дерзновение и покорность», представляет самую ценную и интересную часть. Ее никак нельзя упрекнуть в однообразии. Разбившись на мельчайшие брызги, каскад дарит читателя множеством остроумных наблюдений, психо­логических находок, побочных вариантов основной темы. И, конечно, здесь, среди блестящих парадоксов, найдется для всякого не мало крупиц истины.

Но каждый анархист нуждается в авторитетах; Лев Шестов давно уже, в поисках союзников для штур­ма мира идей, предпринимал философские набеги на Шекспира, Ницше, Толстого и Достоевского. Исто-

314

 

 

рические портреты или параллели — вторая, найден­ная им для себя форма. В этой книге она представлена главами о Достоевском и Толстом, с одной стороны, о Спинозе, Паскале и Плотине — с другой. Этой формой автор владеет менее удачно. Главный недостаток его в том, что он не может говорить ни об одном из своих любимцев, не сказав сразу обо всех — и при том всего, что ему в них нравится. Глава о Спинозе есть, вместе с тем, глава о Плотине и Паскале и т. д. Можно было бы без затруднения переменить заглавия: перед читателем пройдут все те же вереницы цитат, лишь в несколько ином порядке. Читатель не сетует на повторения, они помогают ему запомнить эти золотые цитаты, но доро­жащий своим временем может всегда обойтись одной главой.

Трудно сказать, насколько эти шестовские пор­треты соответствуют натуре. Главное искусство автора — в чтении между строк. Он ловит намеки, прорвав­шиеся признания и по ним восстанавливает потаенный духовный мир (Спинозы, Плотина). Всего бесспорнее Паскаль. Но, разумеется, никто не в силах удовлет­ворить вполне идеалу шестовской беспочвенности. У каждого найдутся (еще бы!) компромиссы с разумом или добром. За эти слабости Шестов горько обличает своих любимцев. Герой «Записок из подполья» всего точнее выражает идеал шестовского свободного чело­века, но зато на долю Достоевского больших романов, а особенно «Дневника Писателя», приходится все более упреков в морализме.

Не важно, впрочем, правильно ли Шестов толкует Плотина. Интересен он сам, который заставляет и Плотина и Достоевского выражать свою собственную мысль. Эта мысль звучит повсюду, во всех неизбежных противоречиях ее, с редким бесстрашием.

Шестов видит в покорности перед разумом величай­шее несчастье человека. Речь идет не только о том, что­бы указать границы науки, отделить от науки филосо-

315

 

 

фию, или о других полезных и давно признанных необ-ходимостях. Нужно «отказаться от научного знания, чтобы постичь Истину. Истина и научное знание непри­миримы» (79). Философию с наукой нужно не мирить, а ссорить (стр. 313), «освободиться от научного толкова­ния» (стр. 119), в результате изначального грехопаде­ния, которое, впрочем, в том и состояло, что человек вкусил плодов познания. Это основной миф религии Шестова, и это почти все, что он берет из «Св. Писа­ния». Он отказывается от Евангелия Иоанна за то, что «в начале было Слово» (стр. 247), и видит в библейском рассказе о наречении имен животных (до грехопадения!) первое зло, «которым человек отрезал себя от всех истоков жизни» (стр. 201). Не более им­понирует Шестову и совесть. «Все, что запрещено разумом и совестью, нам больше всего нужно» (стр. 296).

Всего дороже Шестову эта свобода от добра в Боге, который представляется Шестову существом, абсолют­но «капризным», «как все живое», «страстным» (стр. 185), «непостоянным и изменчивым» (стр. 16). «Бог — воплощенный каприз» (стр. 93). «Бог хочет и может обманывать людей» (это вслед за Паскалем) (стр. 238). «Перед лицом Бога человек не защищен ничем, даже справедливостью» (стр. 285). «И потому, конечно, мы не знаем, что следует в себе беречь для вечности, что искоренить» (стр. 210). На страшном суде, который является для Шестова вторым основ­ным мифом, никто не оправдается. «И вообще нам, по-видимому, не дано знать, чем можно смягчить его (судью) — есть все основания думать, что он беспоща­ден и неумолим в своих приговорах» (стр. 128).

Было бы несправедливо требовать от Шестова последовательности — он сам запрещает ее себе. «Нуж­но ли чему-нибудь окончательно верить?» (стр. 146). «И даже бытие Бога еще, быть может, не «решено» (стр. 145). Не в порядке возражения, а в

316

 

 

порядке изображения извилистой мысли Шестова, укажем ее основную двойственность. Прежде это была двойственность скептической и религиозной установки (не вполне еще преодоленная). Теперь это двойствен­ность в ощущении метафизического мира: колебание между языческим раем и более жестоким чистилищем. Порою Шестову кажется, что «Бог ничего не требует, Бог только одаряет» (стр. 335). Шестову грезится «мир мгновенных, чудесных и таинственных превра­щений» (стр. 160). «Может быть, лучшее, самое нуж­ное, не в глубине, а на поверхности, и не трудно, а лег­ко». «Майя получает вновь все права» (стр. 218). Тогда нужно «разрешить страстям открыто делать свое дело» (стр. 199), «восславить хаос» (стр. 215). Это ницшеанский идеал «танца», «веселой науки». В настоящем мире Шестова спасает от роковых необходи-мостей красота, лишенная всякой идеи, абсолютно ин­дивидуальная, даже в природе: та «вечерняя и утрен­няя звезда», которая, вопреки Плотину, выше спра­ведливости.

И после этого — вериги Паскаля, оправдание аскетизма, беспощадный Бог, созерцание смерти у Толстого — как путь к освобождению. На этом пути у Шестова четкая генеалогия вождей: апостол Павел, Тертуллиан, Августин, Лютер, Паскаль, — знакомая иудео-реформаторская линия. Эллин с иудеем борются в душе Шестова, и видишь, как слабеют силы «смею­щегося философа», хотя улыбка его освещает лучшие страницы книги.

Исход этой борьбы, кажется, зависит от того, как разрешится один вопрос, который читатель вправе поставить Шестову: за чью, собственно, свободу он ратует — свободу человека или свободу Бога? Если человеческое и божественное «Я» представляются как абсолютный каприз, то нет никаких оснований для За­вета между ними. Одно капризное «Я» всего вероятнее уничтожит другое. При чудовищном неравенстве сил,

317

 

 

может ли быть сомнение в исходе поединка? Бог Шестова, пока что, весьма мало напоминает Бога Израилева: скорее всего Вицлипуцли мексиканского пантеона. Это именно Шестов, а не только Спиноза, бессознательно утверждает, как основной свой догмат: «Разум и воля Бога имеют столько же общего с разу­мом и волей человека, сколько созвездие Пса с псом, лающим животным». И основное недоумение, вызывае­мое книгой Шестова, связано с именем Иова. Как мо­жет Шестов ставить свою борьбу под знак Иова, ко­торый ведет великий спор с Богом во имя справедли­вости?

Отрекаясь от справедливости, Шестов неминуемо должен предать свободу человека. Что он и делает уже, отрицая, вслед за Лютером, свободу человеческой воли: «Свободная воля у Бога и только у Бога». «Нельзя вручить смертному и ограниченному существу такое бесценное сокровище» (стр. 192). Что дело не может ограничиться метафизическим отрицанием сво­боды, показывает следующий гимн «анафеме». «Враг (разум) ловок, искусен, жесток и бдителен. Под­дашься ему — всему конец... Нужны не доводы и любовная готовность к примирению, а удары и крайняя степень вражды и ненависти. Так выковывалось страш­ное оружие средневековья: anathema sit. Пятнадцать веков защищали им люди то, что им было дороже всего. Теперь оно обветшало, им уже нельзя больше пользоваться. Чем заменять его? Или дело Августи­на и Достоевского погибло в тот день, когда anathema sit выпало из их рук? » (стр. 203).

Когда читаешь эти строки, то видишь, что только страшный индивидуализм Шестова, его полная незаин­тересованность в спасении людей мешает ему защищать костры. Чуточку побольше любви, и Шестов превра­тится в инквизитора.

Правда, для этого нужна еще одна малость: обла­дать положительной религией. Шестов еще отталки-

318

 

 

вается от всех церквей. Недаром, однако, он заканчи­вает свои «Дерзновения » таким очень верным наблю­дением: «Человек в своей жизни переходит много раз от дерзновения к покорности. Но, под конец, обычно покоряется». Великое счастье, что добровольная изоля­ция Шестова лишает его слова вполне сознательной действительности. С того момента, когда он сможет произнести Credo, мы предвидим, что он будет сразу же причислен к святым отцам в самом влиятельном лаге­ре русской религиозной мысли. Быть предтечей инквизиторов — в этом, по-видимому, историческое предназначение Шестова — рыцаря свободы. Такова, впрочем, судьба всякого анархизма — утвердить тиранию. Сознание трагической иронии своей судьбы, быть может, и дало Шестову разгадку иронической судьбы Спинозы: еврея, который возлюбил Бога всем сердцем и помышлением своим, и был послан на землю для того, чтобы убить Бога.

319


Страница сгенерирована за 0.1 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.