Поиск авторов по алфавиту

Отдел VIII. Ласкари и Палеологи. Глава IV.

536

ГЛАВА IV

НИКЕЙСКОЕ ЦАРСТВО ЛАСКАРЕЙ. ТРАПЕЗУНТСКОЕ ЦАРСТВО В ΧΙIIВ. СЕЛЬДЖУКСКИЕ СУЛТАНЫ И НАШЕСТВИЕ МОНГОЛОВ.

В один из последних дней осады Константинополя, когда царь Мурзуфл уже бежал, толпа молодых аристократов и их людей собралась в храме св. Софии и провозгласила царем молодого Феодора Ласкаря, зятя царя Алексея Ангела. Был и другой кандидат — Феодор Дука, но жребий пал на Ласкаря. Феодор Дука пытался организовать сопротивление, выстроил даже царских телохранителей с их секирами на площади у Софии, но приближение франков обратило всех в бегство. Бежал и Ласкарь с женою Анною и тремя дочерями, переправившись на азиатский берег.

В этих известиях, записанных никейскими историками, есть, по-видимому, доля легенды, составленной для оправдания прав первого никейского царя. Как мы ни привыкли к дворцовым переворотам и роли в них военной аристократии в конце XII в., — акт кучки молодежи и самое необычное метание жребия могут быть оправданы анархией последних дней, — однако, при существовании законного царя Алексея, тестя Ласкаря, они не создавали для последнего никаких законных прав; тем более, что о помазании патриархом на царство не могло быть речи. Происхождение власти Ласкаря было такое же, как у всех многочисленных архонтов, утвердивших на развалинах империи свою политическую власть. Но потребности непокоренного народа, могущественная поддержка духовенства и уцелевших патриотов, личные достоинства Ласкаря и, наконец, счастье не замедлили сделать из молодого аристократа народного царя греков Вифинии и Мизии. Духовенство и старые патриоты сосредоточили на нем свои упования, сам Ласкарь проникся ими, и уже через 2—3 года в его стане шла речь

 

 

537

об объединении всех греков и изгнании латинян из древней столицы. Мечты были шире и впереди действительности, но идеалы воспитали политическое возрождение.

На первых порах Ласкарь являлся непризнанным претендентом, имевшим за собою кучку знатных военных и небольшую конную дружину. Страна была к нему равнодушна. В ней имели значение, во-первых, укрепленные старые города, которые во времена анархии при Ангелах вели самостоятельную политику. Первым из них в Вифинии была богатая Никея с ее римскими укреплениями. Там были живы воспоминания о резне, которую учинил Андроник Комнин за поддержку возмутившихся аристократов. Поэтому горожане не впустили к себе Ласкаря, насилу приютили его жену и дочерей. К голосу старых городов, бывших в то же время и церковными митрополиями и главными рынками, прислушивалось деревенское население, собранное, как и теперь, в больших неукрепленных селах. Их население было в социальном отношении пестрым, хотя менее, чем в городах. Рядом с часто богатыми жителями-домохозяевами, занятыми своим земледелием и торговлею, жило духовенство и служилые люди, обыкновенно из самих жителей села, часто и соседние землевладельцы-архонты, и здесь же ютилось обедневшее и зависимое большинство населения различных категорий. Села жили местной жизнью, и для них важнее всего была безопасность имущества. Населенные пункты были редки, и дороги между ними обыкновенно являлись горными тропами, по которым трудно проехать всаднику; часто приходилось дружине конных, одетых в тяжелые латы воинов, прорубать себе дорогу через буйную растительность южных холмов. Такая жизнь предстояла Ласкарю, и блестящий молодой царедворец от нее не отступил.

«Знайте все вы, — писал впоследствии Никита Акоминат от лица Ласкаря для прочтения в его стане в торжественном силенции, — знайте труды мои и бессонные ночи, переезды из одних мест в другие, козни и злые умыслы кое-кого, неоднократные поездки к соседним жителям и соглашения, потоки пота на потоках Геллеспонта [намек на сопротивление Пиги]; все пришлось вынести и совершить моему царству не из личной корысти — не настолько я честолюбив, сколько люблю родину, — но чтобы выгнать из восточных городов западную проклятую рать, безвозбранно вторгшуюся в Римскую державу, истреблявшую ее и опустошавшую, как туча саранчи; чтобы отразить наступающее латинское войско, которое всегда захватывает ближайшее, как гангрена. С таким намерением и убеждением мое царство странствовало вперед и назад подобно прибою». «Ты объезжаешь восточные города, — обращается Акоминат к Ласкарю в другом слове, относящемся к году вторжения Калояна во Фракию, — ты вступаешь в переговоры с жителями; ты указываешь им, каким они подвергнутся несчастьям, если не будут повиноваться тебе, немедленно одних бранишь, других упре-

 

 

538

каешь; то ты говоришь в открытом собрании перед народом, то принимаешь у себя видных лиц и созываешь их на обед, будучи весьма выдержанного характера и умея разнообразно высказать свой взгляд, так что ты возродил уже угасший дух ромэев, так как большинство взирало на латинское копье, как на небесные знамения.., ты часто выносил даже проклятия, а иногда, пригрозив палкой, протягивал жезл примирения и, превозмогши вражду, ты утверждал дружбу — не из личной выгоды, но неся верховное начальство, спасительное для всех городов, не для того, чтобы надеть порфиру и обуться в пурпурную обувь, но чтобы изгнать смертоносного варвара и помочь родине...». Походы и схватки закалили дружину Ласкаря. «В наших рядах, — продолжает Акоминат похвалу, — иные не любили и вида вражеского шлема и на деле Арея были негоднее муравьев ... ты же их изменил, из трусов сделал бойцами, из легковооруженных — гоплитами, из домоседов — живущими в палатках, непривычных к коням научил ездить и на арабских и (знаменитых издревле) виотийских» ...

Ласкарю приходилось вновь создавать единую национальную власть. Состояние Малой Азии было хаотическим уже при Ангелах. Авторитет византийского правительства почти не существовал даже в тех прибрежных областях, которые еще не были захвачены турками. Последние прочно утвердились на плоскогорьях полуострова и неуклонно, разбойническими набегами пробивались к Эгейскому морю. В Троаде при приближении латинян подняли голову многочисленные армяне, всегда ненавидевшие греков. Некоторые земельные магнаты не признавали над собою власти константинопольского правительства и, утвердившись в старых укрепленных городах, воскресили древнюю тиранию благодаря своему богатству и наемной челяди. При плохих сообщениях и отсутствии безопасности властели заменили правительство. Так, в черноморском Самсуне правил Феодор II Габра, предки которого — по-видимому, из армянских Таронских князей — уже при Комнинах были полунезависимыми государями в Трапезунте и, сохраняя византийские титулы, воевали не только с мусульманами и грузинами, но и с византийскими войсками. На Родосе утверждается критский архонт Лев Гавала, носивший титул кесаря, имевший свой флот и чеканивший свою монету, а в 1240 г. ему наследует брат Иоанн. Самыми крупными местными государями, не стремившимися утвердиться в Константинополе, были трапезунтские Комнины, наполовину грузины, во главе своих греков и лазов даже пережившие несколькими годами взятие турками Константинополя. Богатая приморская Атталия в Памфилии, ныне Адалия, подчинялась огреченному левантинцу Альдобрандино, может быть, из пизанских купцов, известных в Константинополе. Не менее богатая Филадельфия и область реки Ерма признавали власть Феодора Манкафы, называвшего себя царем и чеканившего монету. Он был изгнан из своих владений за 15 лет до латинского взятия, но появился снова.

 

 

539

Плодородную долину Меандра опустошал Михаил Маврозоми * (которого приютил Манкафа во время изгнания, после ухода из Константинополя), выдавший дочь за султана Гийас-ад-дина Кей-Хюсрева, и во главе турок грабил греков, как это делал ранее его Михаил Ангел, впоследствии первый эпирский деспот. Бывший царский удельный округ Сампсон, возле Милета (его отнюдь нельзя смешивать в Самсуном, древним Амисом на Черном море), был захвачен архонтом Саввой. По словам Акрополита, повсеместно бывшие в различных местах начальники или просто выдающиеся (по богатству и знатности) лица присвоили себе подчиненные им области как свои владения — или по собственной инициативе, или приглашенные жителями для защиты страны.

Первые шаги Ласкаря в области внутреннего управления и организации обороны против латинян нам недостаточно известны, и даже неясно, при каких условиях он овладел независимой Никеей. По-видимому, он опирался на архонтов из партии Ангелов, и бегство законного царя Алексея на Запад сделало Ласкаря признанным главою сторонников последней царской династии. Потому признала его и Никея. Еще более возвысила Ласкаря его роль национального вождя в борьбе с франками. Подробности последней достаточно ясны из латинских и греческих источников.

Колыбелью царства Ласкаря была не северная Вифиния с ее городами Никомидией и Никеей — они были близки к столице и отданы Балдуином в лен своим крупнейшим вассалам, — но южная Вифиния и Мизия, области, прилегавшие к неприступному лесистому Олимпу; на его предгорьях жили многочисленные монахи, хранители древних традиций православного царства; в этой области лежали богатые земли св. Софии. В одном из прибрежных монастырей (св. Аверкия в Куршумлу) сохранилось надгробие сподвижника Ласкаря, знатного Андроника Контостефана (умершего в 1209 г,), из семьи, игравшей видную роль при никейском дворе. Со стороны Константинополя область Олимпа и самая Никея отделены непроходимыми горами и лесными дебрями, там легко заградить и узкую римско-византийскую дорогу. Франки и не шли далее Никомидийского залива, но переправлялись через море и Геллеспонт, нападая на греков со стороны Троады. Там в городе Пиги (ныне Бига, на реке Гранике) процветала фактория венецианских купцов, вывозивших хлеб и кожи с плодородного плоскогорья Мизии. На этих купцов работали греческие крестьяне.

Пока Ласкарь, переезжая с места на место, организовывал оборону, правительство Балдуина упустило момент раздавить его в самом начале. Рыцари были заняты дележом добычи и устройством своих ленов

* Маврозоми звали не Михаил, а Мануил (Μανουὴγ Μαυροεὥμης) (см.: Nic. А с о m, рр. 827 и 842, ed. Bonn.) (Ред.).

 

 

540

во Фракии. Они не подумали вступить в соглашение с сельджукским султаном, хотя изгнанный братом Рукн-ад-дином Гийас-ад-дин Кей-Хюсрев проживал у Алексея Трапезунтского и затем у франков в Константинополе и даже был готов креститься. Он тщетно добивался поддержки у франков, пока смерть брата не позволила ему занять престол без их содействия. По Сельджукской хронике (Сельджук-намэ) Гийас-ад-дин проживал у царя в Константинополе в большом почете, но после поединка с франком должен был уехать к Маврозоми на некий остров, где его известили о смерти брата.

Рыцари глубоко презирали греков, которые не могли устоять против них в открытом поле. Балдуин смотрел на Малую Азию как на свой удел, который он завоюет, и для большей легкости он раздавал вассалам крупнейшие отдаленные города. Он не только отдал Никомидию и Никею своим знатным вассалам, Адрамиттий — брату Генриху, но и приезжим сирийским баронам он рассудил отдать не завоеванные владения Манкафы и Альдобрандино, побудив тем Манкафу вступить в союз с Ласкарем.

Осенью 1204 г. франки выступили в Азию тремя небольшими отрядами. Один из них занял Никомидию. Другой был послан графом Блуа для завоевания его лена Никеи. Стоявшие во главе его Петр Брашейль и Пайен Орлеанский, оба известные герои, не пошли сушей на Никею, но предпочли избрать базою упомянутую венецианскую колонию Пиги возле Дарданелл. Брат императора Генрих переправился через Дарданеллы и, пройдя через Троаду, занял Адрамиттий. Таким образом Пиги с Пандермою, которую Брашейль немедленно занял, и Адрамиттий составили первый фронт латинян против Ласкаря, отрезав его от Троады и от моря. Ласкарь опирался на Олимп, между противниками лежала Мизия.

Брашейль перешел в наступление. По плоскогорью Мизии, минуя нависший над морем лесистый хребет Карадага, он вторгся в плодородную долину Риндака. Целью его была крепость Аопадий на переправе через судоходный Риндак, протекающий через Аполлониадское озеро. В Аопадии скрещиваются водные и сухопутные сообщения богатейшей области (ныне Михалич и Суссурлу). Древний мост сохранился и поныне. Местность была издревле заселена и богата. На озере стоит еще акрополь Аполлониады с ее башнями Траяна и остатками большого римского города и даже храма Аполлона на островке. Население Мизии рослое, красивое, среди мусульман нередок античный греческий тип, знакомый по вазам.

Ласкарь находился в глубине Мизии и, не желая допустить утрату Аопадия, ударил на франков во фланг; на равнине под крепостью Пиманинон (Ποιμανηνόν, сохранились ее живописные руины у озера Майнос, на противоположном берегу которого живут русские казаки-староверы) состоялось первое крупное сражение Ласкаря, в котором многочисленные греки были разбиты сотней рыцарей. Панцирные всадники Ласкаря на их некруп-

 

 

541

ных, частью арабских конях не могли выдержать тяжелого сомкнутого строя рыцарей, испытанных в бою сподвижников Брашейля, а легкая пехота в открытом поле не шла в расчет. Ласкарь скрылся в лесах, а крепость Пиманинон сдалась франкам. Им был теперь открыт путь в Лопадий и даже на Бруссу. По дороге население многочисленных сел встречало франков с крестами и евангелиями. Победители щадили покорный им народ, хотя, — прибавляет Акоминат, — служить им плохо, язык их непонятен, их ум расположен к корысти, глаз — к распутству, чрево ненасытное, нрав сердитый и суровый, и рука схватывается за меч по всякому поводу. Сдался Милетополь (Михалич), Лопадий и расположенная на озере живописная Полихна (Аполлониада). Франки дошли до Прусы (Бруссы), но оказалось, что брать города труднее, чем разбить архонтов в открытом поле. Расположенная у подошвы Олимпа Брусса имеет неприступный акрополь. Жители старого большого города не только франкам не сдались, но делали против них вылазки, и франки отступили. Это ободрило народ, разобравший, что дело идет не о борьбе между архонтами и претендентами, но о подчинении чуждому, иноверному врагу. Война принимает народный характер, присоединившиеся к франкам греки покидают их; рыцарей тревожат с тыла и вовлекают в засады, в которых погиб и один баннерет (барон со своим знаменем); но Брашейль, уклонившись от засады, пробился к берегу. Скоро он опять появился в Лопадии.

Генрих со своей стороны разбил Манкафу, с которым был брат Ласкаря. Греки думали уже, что все потеряно и в Малой Азии; народ стал платить франкам подати в занятых ими областях. Дело Ласкаря казалось проигранным.

Спасла его катастрофа франков во Фракии. О соглашении Калояна с Ласкарем для 1205 г. известий нет, но вторжение болгар, гибель войска Балдуина и плен самого императора заставили франков поспешно очистить Малую Азию. Осталась за ними лишь латинская колония Пиги. Конец 1205 г. и 1206 г. положили начало царству Ласкаря, тогда как во Фракии греки, наоборот, встали на сторону франков под впечатлением ужасов нашествия влахов и болгар.

По уходе латинян греческий претендент Ласкарь остался вершителем судеб Вифинии и Мизии, «властителем ромэйских восточных областей», как он назван в заглавии составленного Хониатом официального «силенция».* Очередь подчиниться Ласкарю была теперь за такими старыми городами, как Никея и Брусса. Законный царь Алексей скитался на Западе и был лично ненавистен всем, кто его знал. Популярность Ласкаря воз-

* «... κρατοῦντος τῶν Ρωμαϊκῶν ἀνατολικῶν χωρῶν». Σαθα. Μεσαιωνικὴ βιβλ., t. I, p. 97. Венеция, 1872. (Ред.).

 

 

542

росла. Он не только показал себя вождем дружины, энергичным и неутомимым воином, воодушевлявшим других, но он строго соблюдал, как указывает Акоминат, обычаи царя и полководца, чтил святыню церкви. При его дворе или в его лагере провозглашались суровые идеалы служения народу постом и молитвою; настоящим же постником,—поясняет Акоминат от лица Ласкаря, — является тот, кто обуздывает свой дух, не обижает и не оскорбляет ближнего, а наоборот — насыщает голодного, дает кров бесприютному, одевает не имеющего рубахи.

Самосохранение требовало признать Ласкаря немедленно, объединиться под его знаменем. Со стороны севера угрожал Вифинии полководец партии Комнинов, брат трапезунтского царя Давида, с его золотою молодежью и войсками из чуждых лазов и грузин; со стороны суши всегда угрожали сельджуки, хищные массы, пробивавшиеся к морю, и теперь у них был новый султан Кей-Хюсрев, знакомый с греческой культурой, зять Маврозоми; со стороны франков несомненно следовало ожидать энергичного наступления при новом императоре Генрихе.

При таких условиях граждане Никеи не замедлили признать власть Ласкаря. В этом событии должны были участвовать духовенство и эмигрировавшие в Никею архонты. Признание претендента Никеей имело решающее значение для основания греческого царства. Никея Ласкаря не замедлила привлечь к себе оставшихся в столице патриотов, как, например, Николая Месарита. Эмиграция духовенства и ученых сделала Никею духовным центром независимых греков. Здесь они имели многочисленные храмы и монастыри, нетронутые церковные ризницы и книжные богатства, часть которых была перевезена в Константинополь с восстановлением Палеологом древнего царства. Сохранилось похвальное слово Никее, составленное в конце XIII в. Феодором Метохитом. Он описывает мощные римские стены, окружавшие Никею, с их высокими многочисленными башнями, периволом (второй внешней стеной) и илистым рвом; громадный город с рядами пристроенных друг к другу высоких разукрашенных домов, многочисленные бани, больницы и богадельни, часть которых, впрочем, выстроена позднее никейскими царями. Ласкарь еще не имел в Никее ее философской и богословской академии, хранительницы православного просвещения в XIII в., но его встретили подготовившие эту академию деятели, ученые монахи, спасшиеся из Константинополя; существовал также тот монастырь, в котором была устроена школа. Метохит его не называет, но мы узнаем по его описанию обитель Иакинфа, храм которой в честь Успения божьей матери сохранил свои мозаики. Церкви были рассеяны по всему городу, из них назван Метохитом храм мученика Трифона, особо чтимого в Мизии и Вифинии; он «являлся» ежегодно на весеннем празднике горожан Никеи; были в городе подворья Вифинских монастырей, по крайней мере известен один, приютивший Николая Месарита. В разва-

 

 

543

линах находилась по-видимому уже в XIII в., судя по отсутствию описания у Метохита, главная святыня св. София, митрополия, в которой заседали вселенские соборы; однако она еще в XIV в. могла быть приспособлена султаном Орханом под мечеть.

Постройкам и древнему культурному значению Никеи соответствовали природные богатства ее окрестностей: рыба, овощи, хлеб и скот поступали на рынок в изобилии. Теперь Ласкарь имел под рукою значительные материальные средства, и из «властителя восточных областей» хозяин Никеи не замедлил стать «царем восточных ромэйских городов».

Остановка была за патриархом. Он был нужен для помазания на царство и был вообще необходим при царском дворе для церемоний и для управления, церковного и гражданского. Старый патриарх Иоанн Каматир жил во Фракии, в городе Дидимотихе, и отказался переехать в Никею, вероятно потому, что был родственником супруги законного царя Алексея. Отказался приехать и знаменитый митрополит афинский Михаил Акоминат. Собравшееся в Никее духовенство избрало патриархом Михаила Авториана, который через несколько дней, в марте 1206 г., помазал Ласкаря на царство, через 2 года по взятии Константинополя франками. Новому царю было 30 лет.

Является вопрос, каким титулом был коронован Ласкарь? Как могли его сделать самодержцем всех ромэев при жизни царя Алексея, тогда как нужно было избегать всякого ложного шага, опасного для слабого еще царства, которое рассчитывало прежде всего на идейную поддержку патриотов-легитимистов? Исход был найден, по-видимому, в том, что Ласкарь был венчан на царство восточных греков. Так его называет в своем письме митрополит Акоминат, так он назван в заглавии официальной речи Никиты Акомината: «... кир Ласкарь Феодор, царствующий над восточными ромэйскими городами, когда латиняне владели Константинополем и Иоанн Болгарский [Мисийский] опустошал западные ромэйские области». Из 5 ктиторских надписей Ласкаря на крепостных стенах лишь на одной никейской он назван «самодержцем ромэев», и она может относиться к концу его царствования. На другой никейской и на брусской он именуется «нашим господином» и «нашим царем», на ираклийской просто самодержцем, на обломке третьей никейской — по-видимому, без титула при имени. В адалийской надписи 1216 г. не сохранилось ни имени, ни титула царя. Титул царя восточных ромэев соответствовал бы фактическому положению дел, но с точки зрения византийского государственного права он мог лишь означать временное состояние впредь до изгнания франков из Константинополя и объединения греков. Эти цели должны быть поставлены с самого начала для осуществления идеи византийского царства. Но и до того в управлении Ласкарь стал царем над всеми, на кого распространялась его державная власть, и с момента венчания его

 

 

544

слово получило силу, освященную религией. С этой точки зрения интересно проследить ход мыслей Никиты Акомината в его придворном «силенции».

За труды Ласкаря на пользу нации (γένος) бог возвысил его на царство ромэйских городов на Востоке, и теперь на нем покоится десница Господа. Никто не смеет ослушаться помазанника. Перед ним великая цель. Если столица сожжена за грехи народа, то бог оставил семя — царство Ласкаря. Богу желательно, чтобы подданные без принуждения повиновались царям, ибо и в природе существует необходимый порядок. За справедливым и послушным царством обеспечена помощь божия. «Если мы будем соблюдать такой порядок в управлении, — пишет Акоминат, — то сможем сказать: «восстань и ввергнись в море» горе сей, племени италов [франков], у которого каменное сердце и гордость выше холмов и гор, кто, переправившись по морю, вторгся в нашу землю и широко разинул на нее свою пасть; и снова возвратим себе родные земли, которых мы лишились, — древнее, исконное наше обиталище, рай и град ели Господа у Геллеспонта, град бога нашего, знаменитая и желанная для всех народов, исконная утеха вселенной. И сподоби, Христе.... нас, проведших четыредесятницу, воспеть тебе воскресную песнь и в будущем победные на врагов гимны; если же удастся Ласкарю, как новому Моисею, отпраздновать и вход свой в град, из которого был изгнан, то это будет чудо из чудес твоих. Тогда и прочая паства, услыша голос царя, соберется воедино в одну овчарню, не будучи доселе от двора сего, и будет едино стадо и един пастырь» ... *

Вскоре по венчании на царство Ласкарь заключил перемирие с Генрихом, которому было не до Азии, и отправился на юг собирать греческие земли. Он выгнал из Филадельфии Манкафу, из округа Сампсона — архонта Савву; затем он напал на Маврозоми, владевшего долиною Меандра под турецкий отряд, но ссориться с Кей-Хюсревом было опасно, и Ласкарь покровительством своего зятя султана Кей-Хюсрева. Ласкарь разбил его предпочел оставить Маврозоми верхнюю часть долины с городами Хоны и Лаодикея. Царство Ласкаря в короткое время увеличилось чрезвычайно, охватив почти все восточные ромэйские города. Ему было подвластно, сверх Вифинии и Мизии, все богатое побережье Эгейского моря до Меандра с городами Смирной, Филадельфией, Эфесом и многими меньшими; его царство доходило до Галатии и Каппадокии, внутри полуострова со стороны Икония оно доходило до Филомилии, крепости во Фригии. Но страна была разорена и население немногочисленно. Тем не менее в руках Ласкаря оказались значительные средства, обогащавшие прежде местных архонтов. Утвердив на местах поколебленную государственную власть, Ласкарь мог

* Σ ά θ α. Μεσαιωνικὴ βιβλ..4 pp. 106—107.

 

 

545

теперь располагать достаточными суммами для возобновления крепостей. У него является свой флот. Бывший корсар итальянцев Стирион поступил к нему на службу со своими кораблями, как прежде служил константинопольским царям.

Опаснейшим врагом с греческой стороны был для Ласкаря представитель партии Комнинов, молодой Давид, «царский потомок», как он называл себя на своей печати, или «отрок с Понта», как его именовал никейский писатель Акоминат. Его имя звучало громче, чем имя Ласкаря, и с ним также была византийская знатная молодежь. Через несколько месяцев по взятии Константинополя Давид вторгся из Пафлагонии с войсками из грузин и лазов и дошел до Никомидии, приводя население под руку своего брата Алексея Трапезунтского; но Ласкарь, тогда еще не венчанный на царство, наказал его немедленно. Стороною, прорубая дорогу в лесной чаще, сам впереди с топором в руке, спуская на горных стремнинах коней на веревках, Ласкарь напал на авангард Давида внезапно, разбил и захватил в плен его начальника, знатного Синадина. Давид был отогнан до самой Ираклии Понтийской. Неуспех «отроков с Понта» объясняется не только военными талантами Ласкаря, но и союзом его с турками. Последние под Амисом (Самсуном) задержали войска Алексея Трапезунтского, и Давид не мог получить помощи от брата. Коалиции Ласкаря с турками была противопоставлена другая. В 1206 г., заключив союз с франками, Давид выступил опять и захватил Прусиаду (в северной Вифинии, ныне Ускюб). Ласкарь опять прогнал Давида в Ираклию и взял бы ее тогда же, если бы не франки, которые заняли у него в тылу Никомидию; Ласкарь должен был отступить окольными путями, теряя людей при переправе через разлившиеся зимою горные потоки. Давид мог бы успокоиться, но вместо того он в третий раз (1207 г.) напал на владения Ласкаря, опустошил область Прусиады, изгоняя ставших на сторону Ласкаря крестьян. Получив от франков помощь людьми и провиантом, он дошел до Никомидии. Ласкарь послал против латинского отряда своего полководца Андроника Гида, который при местечке Трахее истребил франкский отряд в 300 человек; сам Ласкарь ударил на Давида и гнал его до Синопа. Вся область к западу от реки Галиса с городами Ираклией и Амастридой досталась победителю. Давид более не беспокоил Ласкаря, ему пришлось отбиваться от турок, решивших взять Синоп. Крепость была ими взята в 1214 г., и Давид пал при ее защите.*

Помощь франков Давиду была нарушением перемирия Генриха с Ласкарем, но и латиняне жаловались на грабежи никейского адмирала. Впрочем, между энергичным устроителем империи Генрихом и новым греческим

* Сельджукский источник говорит не о Давиде, но о царе Алексее Трапезунтском.

 

 

546

царем в Никее, франками не признанным в таком звании, не могло быть прочного мира. В конце 1206 г. Генрих отправил в Лиги Петра Брашейля с братом своим Евстахием, двумя другими баронами и с 140 лучшими рыцарями. Брашейль занял бывший в руинах Кизик, назначенный ему в лен, укрепил его со стороны перешейка двумя фортами и начал грабить владения Ласкаря. Произошел ряд стычек с переменным успехом. С другой стороны Тьерри де-Лос занял свой лен Никомидию, укрепил ее акрополь и соседний «монастырь» св. Софии, откуда нападал на область Никеи, отстоявшую всего на один день пути. Макарий Менегу выстроил на берегу Никомидийского залива замок Харакс (ныне Херекс), развалины которого существуют и поныне. Гильом де-Санс овладел Киосом, у которого вливаются в море воды Никейского озера. Латиняне оцепили Ласкаря со стороны моря и собирались утвердиться прочно, как во Фракии и Пелопоннесе. Царство Ласкаря оказалось в тисках между франками и турками (сельджуками), пробивавшимися и к Черному морю (у Синопа), и к Эгейскому у Атталии, которую и взяли (1207 г.), одолев Альдобрандино. Ласкарь не мог держаться один и завязал или возобновил сношения с Калояном Болгарским, разорителем греческой Фракии, который, вероятно, и по собственной инициативе, обложил Адрианополь. Это заставило императора Генриха отозвать из Малой Азии большую часть своих сил, оставив в Кизике достаточный гарнизон, а в Киоое — всего 40 рыцарей под начальством Макария Менегу. Немедленно Ласкарь отрядил часть войска наблюдать за Кизиком, а с главными силами обложил Киос. У него были и стенобитные машины и флот. Рыцари защищались, как герои, но, сражаясь врукопашную вследствие неисправности городских стен, все были переранены и погибли бы, если бы сам Генрих не явился к ним на помощь на итальянских купеческих судах. Латинский флот заставил греческий выброситься на берег, где Ласкарь его сжег, и затем отступил от Киоса. Но Генрих предпочел увести своих рыцарей из полуразрушенной крепости, и Ласкарь, несмотря на поражение, добился своей цели. Уже через месяц он осаждал Кизик, и у него опять явился флот с соседнего острова Мармары (Проконнис), сохранившего независимость от франков. Встревоженные латиняне опять отправились выручать своих на венецианских судах. Адмирал Ласкаря Стирион спасся бегством в Дарданеллы, и венецианцы безуспешно за ним гнались. Сам Ласкарь также отступил в глубь страны. И на суше и на море греки не могли еще держаться против латинян, тем не менее они начали иметь успех, опираясь на родную страну и имея энергичного царя. Неутомимый Ласкарь напал на Никомидию, и опять его отразил Генрих. Но по уходе императора и благодаря перебежчику-франку Ласкарь захватил в плен самого барона Никомидии Тьерри, вышедшего за провиантом. Пленные рыцари были отведены в Никею. Это был крупный козырь в руках греков, так как латиняне, особенно сам Генрих,

 

 

547

считали позором не выручить своих во что бы то ни стало. И когда Генрих явился перед Никомидией, нещадно разоряя греческих крестьян за их верность никейскому царю, Ласкарь мог предложить Генриху перемирие на самых выгодных для себя условиях. За своих пленных франки отдали и Никомидию и даже Кизик, лен храброго Брашейля. Перемирие было заключено на 2 года (1207 г.). Невероятно, чтобы третий поход против Давида и истребление франкского отряда имели место после этого перемирия, а не до него; наоборот, возможно, что после перемирия Брашейль, действуя самостоятельно, захватил Пиги при помощи некоего славянина Варина (из села Вари).

Но Ласкарь хотел вступить в ряды признанных Европой государей. Первым шагом для этого было, по примеру Калояна, обращение к папе Иннокентию. Сохранился лишь ответ папы. Послание Ласкаря было длинное и содержало перечисление всех злых дел латинян в Константинополе. Вероятно, оно было составлено духовными советниками никейского царя и материал этого послания был заимствован из обличительной литературы. В письме Ласкаря была и другая часть. Не довольствуясь разорением Константинополя, — жаловался он папе, — франки нарушают перемирие и упорно не хотят согласия между христианами. Обращаясь к посредничеству папы, Ласкарь просил прислать легата, который устроил бы прочный мир на тех условиях, чтобы море было признано естественной границей между владениями франков и греков, другими словами — чтобы вся азиатская Романия была признана за Ласкарем. За то он обещался содействовать крестовому походу против измаилитов, а в противном! случае он угрожал вступить в союз с чужеродными язычниками-влахами, т. е. с Борилом. Не видно из ответа Иннокентия, требовал ли Ласкарь признания за ним царского достоинства. Во всяком случае папа на такую точку зрения не встал и обращается к никейскому царю как к «знатному мужу Феодору Ласкарю». Он даже советовал «его знатности» смириться и пред лицом возлюбленного во Христе сына, константинопольского императора Генриха, принести ему ленную присягу на верность и службу. Некогда Иеремия советовал евреям покориться неверному Навуходоносору: тем скорее Ласкарь должен подчиниться католическому и верному церкви государю, которому дал империю всевышний, в неисповедимых путях своих передающий царства и изменяющий времена. Латинских насилий папа не извиняет и перемену направления крестового похода приписывает интригам царевича Алексея Ангела, но греки потеряли царство за грехи, за то, что разодрали ризу Христа — церковь. На этих условиях подчинения Генриху Иннокентий готов дать инструкции своему легату, и Ласкарю надлежит выслать своих уполномоченных в Константинополь.

Ласкарь был далек от согласия последовать советам Иннокентия. Казалось, ему не было настоятельной нужды вступать в союз с Борилом,

 

 

548

добившись ухода франков из Никомидии и Кизика. Перед ним открывалось благополучное царствование над всеми греками Малой Азии, кроме Трапезунта. Многочисленные и отборные франкские наемники находились в рядах его панцырной конницы, и даже сам Брашейль, захватив самостоятельно Пиги, был готов служить Ласкарю против Генриха, заставившего Брашейля отказаться от лена Кизика, который защищался им так храбро. В позднейшем (1212 г.) письме Генриха на Запад находится указание на замышлявшийся Ласкарем и Брашейлем поход против Константинополя. Но их дружба не была прочной, и в следующем году Генрих сообщил папе, что Ласкарь захватил Брашейля и греки содрали кожу с прославленного витязя.

Время перемирия было для Ласкаря затишьем перед большою бурею, в которой он едва не погиб и спасся с большими потерями. Его новое, столь обширное царство должно было испытать натиск сильных врагов: турок и Генриха после объединения последним под своею властью европейской Романии. Болгары при слабом Бориле не могли выручить Ласкаря в критическую минуту.

Султан Кей-Хюсрев, занявший престол вторично (1204—1210 гг.), на первых порах не воевал с Ласкарем и даже величал никейскую царицу Анну своей сестрою, так как во дни своего изгнания был усыновлен ее отцом царем Алексеем. Кей-Хюсрев был знаком с греческой культурой и усиленно пробивался к морю. В этом стремлении он встретился с новой сильной державой Ласкаря и стал относиться к ней подозрительно. Впрочем, и Ласкарь задержал Кей-Хюсрева и его сыновей, когда он ехал занять престол. Обычных подарков, которые у турок назывались данью (харадж), он не давал, по крайней мере регулярно. Предлог к разрыву дал ему блуждавший старый царь Алексей. Он тайком пробрался из Эпира к султану и умолял своего нареченного сына помочь ему как законному царю против узурпатора Ласкаря; он не постеснялся стать орудием турок против национального царства своего зятя, надежды греков. Кей-Хюсрев был рад случаю подчинить своему влиянию земли Ласкаря с их гаванями. Он потребовал от никейского царя отречения в пользу Алексея (1210 г.) и вторгся в долину Меандра, обложив Антиохию во главе 20-тысячного войска. Ласкарь поспешил к Антиохии усиленными переходами, имея с собою 800 франкских наемников и своих греков, всего до 2000 всадников, надеясь напасть на султана врасплох. В кровопролитной битве франкская дружина, лучшая часть сил Ласкаря, была перебита окружившими ее турками; сам султан подскакал к Ласкарю и палицею сбил его с коня и велел уже людям схватить его. Лично храбрый Ласкарь подсек ноги коню Кей-Хюсрева и, отрубив голову упавшему султану, поднял ее на копье. По турецким источникам, убил султана не Ласкарь, но один из франков, состоявших

 

 

549

у него на службе.* Турки обратились в бегство и просили мира. Атталия уступлена была Ласкарю. В ореоле героя Ласкарь вернулся в Никею, и весть о его подвиге разнеслась по всему греческому миру. Никита Акоминат составил пышную речь, и его брат, изгнанный митрополит афинский, прислал с острова Кеос поздравительное письмо; и тот и другой ожидали похода на Константинополь. Старый Алексей был привезен в Никею и пострижен в монастыре Иакинфа, где и окончил свою грешную жизнь. Его, кажется, ослепили. Родственник его Мануил также был привезен в Никею; в одной из церквей цела его эпитафия.

Удача Ласкаря лишь ускорила наступление Генриха. Ему следовало предупредить всеобщее восстание греков. Из Никеи были разосланы во все области воззвания, которыми никейский царь приглашал на помощь в предстоящем походе для освобождения Константинополя от «собак латинян». С другой стороны, выгоднее было напасть на Ласкаря, пока он не оправился от понесенных потерь в битве с турками. Генрих заявил, что Ласкарь не победил в ней, но был разбит, намекая на гибель латинских наемников Ласкаря. Ведь и в собственном войске Генриха наемники составляли уже главную силу. Оба противника хотели предупредить друг друга и оба располагали такими силами, каких не имели прежде. Ласкарь напал на Пиги, латинскую базу в Мизии, но Генрих разбил его в первом же сражении, и греки были загнаны в горы, понеся большие потери. Войско Генриха беспрепятственно опустошало Мизию, греки не шли дальше мелких засад. Население было в отчаянии, не зная, как спастись от разорения и гибели. Теперь франки уже не щадили крестьян. Ласкарь собрал все силы, девяносто конных и пеших полков, из коих восемь состояли из новых латинских наемников. Они шли к щедрому Ласкарю, невзирая на папские проклятия.

Осенью 1211 г. произошла решительная битва на реке Риндаке около Лопадия: Генрих шел путем Брашейля в первую большую кампанию франков против Ласкаря. Никейский царь был разбит наголову и на этот раз, хотя у него, по словам Генриха, в одном полку было больше людей, чем во всем войске Генриха. Судя по описаниям битвы, сражались латиняне против латинян, а греки стояли на лесистых холмах.

Битва на Риндаке казалась катастрофой для Никейского царства. Ласкарь нигде не показывался, по словам Генриха в его письме на Запад. Но еще раз обнаружилось, что судьба национальных государств решается не битвами на открытом поле, но силою народного сопротивления. Франки покорили крестьянское население до турецких пределов и заставили платить им подати, но о взятии ими не только Никеи, но и других укрепленных старых городов не слышно. Как только франки уходили, власть Ласкаря

* J. Hammer. Histoire de lEmpire ottomane, I. Paris, 1835, p. 33.

 

 

550

восстанавливалась, а гарнизонов Генрих оставлять не мог, так как не имел людей. Через 2 года Генрих прошел Мизию до Нимфея (недалеко от Смирны), но повсюду заставал села, покинутые жителями. Война стала народной. При защите крепостей франки встречали ожесточенное сопротивление. Генрих взял Лентиану и Пиманинон. Обе крепости находились в Мизии недалеко друг от друга, первая — ближе к Кизику и к Лопадию. В Лентиане греки держались 40 дней, ели кожу щитов и седел. Генрих поступил с храбрыми врагами так же мягко и осторожно, как с ломбардскими баронами в Фессалии. Брата царя Феодора, Константина Ласкаря, а также царского зятя Андроника Палеолога и главного начальника Дермоканта он отправил к никейскому царю. Всех прочих сдавшихся ему служилых людей он, по словам Акрополита, распределил по полкам под начальством соплеменных им командиров. Во главе всех покорных греков он поставил Георгия Феофилопула и вверил им охрану восточных пределов. Генрих таким образом принял на свою службу местных греческих архонтов, военную и владетельную аристократию, организовав ее, как акритов, для защиты границ, и отдал им страну, крестьянство. Так же, как во Фракии, Генрих имел в виду создать баронии второго разряда, греческой национальности. В областях старых больших городов и крупных свободных сел такая полуфеодальная организация не имела бы успеха, и эти земли остались за Ласкарем; но и в покоренных франкским оружием областях аристократия изжила свой век и уже при Комнинах и Ангелах была ненавистна народу. Организация Генриха не устояла при встрече с национальным правительством преемника Ласкаря, популярным среди крестьянства, горожан и духовенства.

Чувствуя недостаточность своих сил, Генрих заключил с никейским царем прочный договор, по которому границей их владений были реки Риндак и впадающий в него Макест, далее хребет Кимина (между нынешними Балакессером и Адрамиттием на Эгейском море). Самый хребет с пунктом Каламоном на римской дороге в Иконий, по которой Фридрих Барбаросса шел от Геллеспонта, должен оставаться незаселенной нейтральной полосою. Другими словами, за латинянами оставалась Троада и Мизия, а за Ласкарем — область больших старых городов от Адрамиттия, Пергама и Смирны до Лопадия, Бруссы, Никеи и Ираклии на севере, а также все не занятые турками области к востоку от этих городов.

Договором Генриха с Ласкарем было признано франками самостоятельное от Романии Никейское царство. Натиск латинян был остановлен, точнее, сам остановился по недостатку сил. Впоследствии наступают уже греки.

С турками-сельджуками у Ласкаря продолжались столкновения из-за Атталии (Адалин), важного приморского города, бывшего владения династа Альдобрандино. В 1207 г. Атталия была взята Гийас-ад-дином

 

 

551

Кей-Хюсревом после двухмесячной осады, причем жители были перебиты и церкви обращены в мечети; но после катастрофы под Антиохией на Меандре (1210 г.) она перешла в руки Ласкаря. В 1215 г. она была вновь завоевана турками при сыне Кей-Хюсрева I султане Изз-ад-дине Кей-Кавусе I, а в 1216 г. она опять была в руках Ласкаря, оставившего на городских стенах ктиторскую надпись. При следующем султане Кей-Кубаде Атталия перешла опять к туркам. Сведения «Сельджук-намэ» об отношениях КейХюсрева и его преемника к Ласкарю полны интереса и содержат ценные дополнения (пребывание Кей-Хюсрева у Маврозоми и в Никее, перевезение его праха в Конто), но не всегда достоверны, как хвастливая легенда.

Но важно, что в «Сельджук-намэ», источнике современном и носящем характер официальной хроники иконийских султанов, нет известия о таком событии, как пленение царя Ласкаря туркменами Кей-Кавуса в 1214—1215 гг., отпустившего убийцу отца за выкуп и земельные уступки. Это известие находится в хронике Абульфеды; в греческих источниках о подобном факте не упоминается. Вероятно предположение Фалльмерайера, что Абульфеда смешал Ласкаря с Алексеем Трапезунтским, действительно, попавшим в плен к Кей-Кавусу.

Кризис, наступивший в Латинской империи со смертью Генриха, оживил надежды никейского двора на изгнание франков из Константинополя. Возникли брачные проекты. Первая супруга Ласкаря, царица Анна, умерла, оставив трех дочерей, из коих старшая выдана была за венгерского короля Белу, младшая — за французского барона де-Кайе, а средняя была за Андроником Палеологом и, овдовев, была выдана за знатного сподвижника царя Феодора, Иоанна Дуку Ватаци. Затем Ласкарь просил руки дочери армянского короля Левона II, но тот обманул Ласкаря, прислав ему вместо дочери племянницу Филиппу, и даже требовал, чтобы царь до брака не вступал с нею в сожительство (по этому поводу было дошедшее до нас синодальное постановление); так как вслед за тем Левон выдал свою родную дочь за иерусалимского латинского короля Иоанна Бриеня, то оскорбленный Ласкарь отослал Филиппу обратно (1215 г.), а прижитого от нее сына не признал наследником престола. В 1218 г. состоялся брак Ласкаря с Марией, сестрой константинопольского императора Роберта де-Куртенэ. Этот брак имел очевидное политическое значение. Ласкарь желал усилить еще более родственные связи с латинской династией в Константинополе браком своей младшей дочери Евдокии с императором Робертом, на сестре которого был сам женат, и, несмотря на все противодействия духовенства такому нарушению канонов, осуществил бы свой план, если бы ему не помешала смерть.

Не только путем фамильных связей Ласкарь добывал себе права на константинопольский престол. У него был определенный план воспользоваться слабостью империи для открытого нападения. Имея в виду те же

 

 

552

политические обстоятельства, венецианцы заключили договоры со своими соперниками генуэзцами ив 1219 г. — с иконийским султаном Ала-аддином Кей-Кубадом I и с Ласкарем; оба договора были временные, и их подписал не дож, но подеста в Константинополе Тьеполо. Ласкарь назван в договоре полным царским титулом: «Феодор во Христе боге верный [т. е. православный] царь и самодержец ромэев и присно Август Комнин Ласкарь». Венецианцы получали право беспошлинной торговли не только в гаванях, но и внутри Никейского царства; а греческие купцы, прибывавшие в Константинополь и в подвластные Венеции земли Романии, были обязаны платить коммеркий (таможенную пошлину). Следовали обычные в венецианских договорах постановления, охранявшие товары и имущество потерпевших крушение и умерших купцов. Сверх того, Ласкарь обещал не посылать свой флот в воды Константинополя и не вербовать солдат в венецианских владениях; ни одна из договаривавшихся держав не должна подделывать монеты другой, золотые (иперпиры, манослаты) и медные (stamina).

Обеспечив себя несколько с венецианской стороны, Ласкарь замыслил захватить Константинополь врасплох, пользуясь отсутствием императора Роберта. Подобный захват он замышлял и при Генрихе. Но регент, старый крестоносец Коной де-Бетюн, предупредил Ласкаря, выслав в Малую Азию отряд. До войны дело не дошло, так как Роберт приехал, и франки вернулись в столицу. Вместо того был заключен мирный договор с разменом пленных (1221 г.) при деятельном посредничестве Марии, супруги Ласкаря и сестры Роберта. В следующем, 1222 г. Ласкарь умер и был погребен в никейском монастыре Иакинфа, рядом с царицей Анной. Наследовал царю Феодору, по его воле, зять Иоанн Дука Ватаци, муж царской дочери Ирины.

Феодор Ласкарь был прежде всего воин, представитель греческой служилой аристократии. В походах он провел, кажется, не меньше времени, чем в Никее. Смелость и неутомимость вместе с преданностью национальному делу были коренными чертами его характера с юности. Часты были его военные неудачи, неоднократно его царство было на краю гибели, но нельзя это ставить в вину ему одному: он давал, что мог, закалил свои полки, лично подавая пример и заботясь об обороне, нанимал латинян, имел флот и машины, возобновлял крепости и, главное, не падал духом. С другой стороны, нельзя ставить ему одному в заслугу устройство нового царства: его окружали такие опытные в делах патриоты, как Хониат (Акоминат), за ним была поддержка духовенства, в него уверовали, видя его энергию, горожане и крестьянство. Храбрый и щедрый, жизнерадостный и даже женолюбивый, этот смуглый, небольшого роста человек сумел приобрести популярность и заставил верить в себя. Церемониал и царские обычаи он соблюдал свято, но не терпел богословских споров.

 

 

553

Его историческое значение переросло его личность: он явился даже в глазах современников «божьим семенем», «родоначальником нации», «новым Моисеем»; возвращение Константинополя его двору казалось достижимым: плоды трудов Ласкаря пожали его преемники, прежде всего ближайший царь Иоанн Ватаци.

По смерти Феодора Ласкаря за неимением прямого наследника (малолетний сын от армянки был устранен самим отцом) и несмотря на наличность взрослых братьев, Алексея и Исаака, престол перешел — и, по-видимому, беспрепятственно — к зятю Ласкаря, протовестиарию Иоанну Дуке Ватаци, родом из фракийских архонтов из Дидимотиха (Димотики), внуку прославленного в боях губернатора фемы Фракисийской в Малой Азии. В сказании, составленном в XIV в., Ватаци называется Иоанном Фракийцем.

При занятии им престола большую роль сыграла его супруга Ирина, унаследовавшая энергию и честолюбие ее отца Феодора Ласкаря. Без замедления Ватаци был помазан на царство патриархом Мануилом.

Продолжительное, свыше 30 лет (1222—1254 гг.), правление Ватаци доставило Никейскому царству большое благополучие и силу. По природе Ватаци был расчетлив, обладал упорством и осторожностью, особенно в военных делах, — качествами самыми необходимыми для укрепления юных государств. Хозяином он был превосходным, накопил большие богатства, вел постоянные войны при помощи наемников и притом не разорил народ, но облегчил его судьбу, обеспечив порядок и безопасность и защищая от произвола властелей. По отношению к церкви царь Иоанн мог быть и был весьма щедрым. В памяти народа и церкви он остался с ореолом святого царя, отца и устроителя государства. Сохранилась даже посвященная его памяти церковная служба с кратким житием, изобилующим, впрочем, историческими неточностями. Святостью жизни Ватаци, однако, не отличался. Его главными достоинствами были, как сказано, цепкое упорство, система и осторожность. Приближенный к нему Акрополит дает своему государю следующую характеристику: «он умел искусно находить способы сохранить свое, чем дорожил, и в то же время справиться с враждебным ему, чтобы этими двумя способами соблюсти свои интересы». Хотя Ватаци отнюдь не любил подвергать себя и свое государство риску сражений и прежде всего имел в виду культурные задачи и успехи своей страны, он должен был вести войну и лично быть в походах в течение всего своего долгого правления. Умело пользуясь политическими обстоятельствами и силами своего народа, он достиг больших успехов и смог избегнуть крупных катастроф.

В отношении к аристократам, служилой и земельной знати, царь Иоанн был или же стал подозрителен и суров. В этих кругах его не любили и могли предпочитать двор Комнинов Дук. Характерен выше приведенный

 

 

554

отзыв македонского архиепископа Хоматиана. На первых же порах царю Ватаци пришлось столкнуться с заговором аристократов. Во главе стоял знатный богач Андроник Нестонг, метивший в цари; соучастниками были его брат и несколько вельмож никейокого двора, между ними начальник гвардии. Царя предполагалось изменнически убить. Заговор был раскрыт во время похода против франков. Сжегши только что отстроенный флот, дабы он не достался франкам, Ватаци быстро вернулся и схватил заговорщиков. Только двоих царь ослепил и изувечил, остальные отделались заключением; самого же претендента Нестонга, который приходился ему родственником, Ватаци посадил в крепость и сам доставил ему случай бежать к туркам. После этих событий Ватаци, по известию Акрополита, стал осмотрительнее и не придерживался прежней свободы в обращении, окружил себя стражей и телохранителями, дежурившими день и ночь. Особенно повлияла на него, по словам Акрополита, жена его, царица Ирина, мужественная по характеру и со всеми обращавшаяся по-царски.

Обойденные братья Ласкаря, севастократоры Алексей и Исаак, убежали к франкам, предприняв неудачную попытку захватить с собой племянницу Евдокию, дочь царя Феодора и невесту латинского императора Роберта. Севастократоры были не одни, но стояли, по-видимому, во главе той служилой аристократии, которая предпочитала стать полу-латинскими вольными баронами и ненавидела дисциплину национального государства, двора Ватаци. Столкновение разыгралось в той же части Мизии и Троады, которая была организована императором Генрихом как автономная окраина под управлением греческих архонтов. Сюда явились оба Ласкаря с франкским отрядом. Они не рассчитали своих сил, и дело Генриха погибло в одном сражении под Пиманиноном, у храма Михаила Архангела (1224 г.). Оба Ласкаря попали в плен к царю Иоанну, лично командовавшему своими войсками. Вслед за тем были взяты все крепости франков в Малой Азии, частью после упорного сопротивления и с применением осадных машин, частью без сопротивления. Важнейшими из них были Пиманинон и Лентиана. Схваченных архонтов царь Иоанн казнил, обоих Ласкарей ослепил. Восстание ласкаридов и их партии было подавлено круто, раз навсегда; и организованная Генрихом франко-греческая окраина превратилась в рядовую провинцию Никейского царства.

Битва при Пиманиноне означала конец господства франков в Малой Азии. Одновременно войска императора Роберта были разбиты западными греками под Сересом. Флот царя Иоанна Ватаци завладел ближайшими к малоазиатскому побережью большими и богатыми островами Самосом, Хиосом, Митиленою (Лесбосом) и другими, принадлежавшими к доле латинского императора по разделу. Ватаци отнял у князя наксосского Санудо Аморгос и передал его Гизи; добился номинального подчинения родосского кесаря Льва Гавалы. Появившись в Дарданеллах, флот Ватаци

 

 

555

стал грабить венецианские колонии на северном берегу пролива; без сопротивления он овладел Галлиполи, Мадитом (ныне Маидос), Систом.

В 1225 г. Ватаци, занятый вышеупомянутым заговором Нестонга, заключил с Робертом мир, по которому получил Лиги (ныне Вига), последнюю опору франков к югу от Мраморного моря, старую венецианскую факторию по торговле хлебом и скотом, и завладел территорией, прославленной подвигами императора Генриха Фландрского и барона Петра Брашейля. Область Никомидии Ватаци подтвердил за Латинской империей и возобновил помолвку императора Роберта с Евдокией, дочерью царя Ласкаря.

События влекли Ватаци на север, за Дарданеллы. Адрианополь призвал его войска (1224 г.), и небольшой никейский отряд под начальством Ней и Камицы занял крепость Адрианополя, но вскоре сдал ее без боя Феодору Комнинодуке.

В продолжение нескольких лет Ватаци, остановленный этой неудачен, не предпринимал походов на север. Его удерживали силы царя Феодора, находившегося в апогее могущества. В своей новой резиденции Нимфее возле Смирны Ватаци был занят церковными и хозяйственными делами. К этому времени относится полемика никейской патриархии с эпирским духовенством и переговоры с папской курией. Около 1231 г. никейский двор посетил Савва Сербский проездом из Иерусалима на Афон. Он был принят с большими почестями царем Иоанном и царицей Ириной, помнившей дружбу ее отца Ласкаря с сербским архипастырем. Савва получил в дар драгоценный крест с частицею Животворящего древа, церковную утварь, облачения, богатые дары и все нужное для путешествия на Афон вплоть до царского корабля. Выше было изложено, что в последние годы царствования Феодора Ласкаря и при патриархе Мануиле Сарантине Харитопуле Савва добился признания сербской церкви автокефальной, а для себя — права ставить епископов не только в нынешней Сербии, НО и Боснии и южной Венгрии. Этот акт никейской патриархии был направлен против главы западного греческого духовенства архиепископа охридского, всея Болгарии.

После катастрофы Феодора под Клокогницей могущество болгарского царя Асеня удерживало осторожного Ватаци от походов во Фракию, родину царя Иоанна.

Ватаци стремится обеспечить свой тыл, свою власть в Архипелаге. Родосом и ближайшими островами при Феодоре Ласкаре правил вполне самостоятельно, как вотчиною, кесарь Лев Гавала, из знатного критского рода. Около 1225 г. Гавала должен был признать номинальную власть никейского царя. При Ватаци наступило решительное столкновение. Официальные никейские историки, как Акрополит, считали Гавалу изменником. Более беспристрастный ученый Влеммид, который при проезде ко св. Местам был ласково удержан Гавалою в одном из родосских монасты-

 

 

556

рей, наоборот, подчеркивает, что кесарь Гавала не подал повода к разрыву. Причина проста: Родос лежит на торговых путях в Сирию, Египет, на Кипр и на Крит, и обладание им было заманчиво. Сам Ватаци лично выступил против Гавалы во главе всего флота и большого войска, но потерпел неудачу. Вернувшись на материк, он снарядил вторую экспедицию под начальством Андроника Палеолога, но и тот был отбит при попытке взять столицу Гавалы. Палеолог за то разграбил весь остров, кроме крепости Родоса, увез с собою и Влеммида.

Гавала не замедлил вступить в союз с венецианцами (1234 г.), которые боялись за свой Крит. Кесарь признал при этом вассальную зависимость от дожа Тьеполо, в знак чего он обязался посылать ежегодно ризу на престол св. Марка в Венеции. Договор был выгоден для обеих сторон, обеспечивая не только взаимную помощь в случае нападения Ватаци на Родос или на Крит, но также и свободу торговли и личные привилегии купцов в гаванях обеих договорившихся сторон. Ватаци здесь ничего не мог поделать. Лев Гавала продолжал править Родосом, как самостоятельный государь, и чеканил монету, как и его брат Иоанн и их потомки. Для борьбы с Венецией Ватаци был слаб, несмотря на попытки завязать дружбу с ее вековечными соперниками генуэзцами. Ватаци пытался перенести войну на венецианский Крит, воспользовавшись восстанием местных архонтов, и послал флот из 33 судов. Помогавший венецианцам наксосский князь Санудо поспешил оставить остров, и греки завоевали Ретимно, Милопотамо, Кастельнуово; но прибытие сильного венецианского флота заставило их искать мира, и греческий флот погиб от бури на возвратном пути.

Ватаци обратился в другую сторону. Положение Латинской империи после 1224 г. становилось безнадежнее с каждым годом. Император Роберт за свое беспутство был опозорен своими баронами и умер в Греции (1228 г.). Престол был занят малолетним Балдуином II, и к активной политике Латинская империя была, казалось, неспособна. Крайне стесненная территориально, Латинская империя обеднела. С севера ей угрожал Феодор Комнинодука, а после 1230 г. — Асень Болгарский; со стороны Азии франки еще располагали областью Никомидии, но в Дарданеллах хозяевами уже стали греки. Прибывший в 1231 г. Иоанн Бриень, новый император-соправитель и старый прославленный герой, лишь в 1233 г. собрался отнимать у Ватаци прежние латинские владения и высадился в той гавани Лампсака (ὁλκός) которая служила для Ватаци морской базою. Силы никейского царя были истощены неудачными походами на Родос, и Ватаци отступил в Сигрианские леса, где на морском берегу стояла обитель Феофана Исповедника. Бриень наступал, придерживаясь берега Мраморного моря, дошел до Кизика, свернул вглубь материка и осадил бывшую венецианскую факторию Пиги. Ватаци держался в лесистых горах, собрав скот и хлеб в недоступных местах. Греческий гарнизон

 

 

557

Пиги защищался храбро, но измена открыла франкам доступ внутрь крепости. Однако Бриень там удержаться не был в состоянии, так как Ватаци, будучи хозяином страны, прекратил подвоз провианта, и франки ни с чем вернулись в Константинополь.

С другой стороны, неудачи Ватаци под Родосом и на Крите, гибель его флота утвердили венецианское господство на море, и без того решительное. Теперь венецианцы угрожали греческим приобретениям на Дарданеллах, опять заняли Галлиполи и, обеспечив торговый путь в Константинополь, поддерживали правительство Латинской империи. Приезд Бриеня оживил баронов, и, хотя первый поход в Троаду был малоуспешным, следовало ожидать дальнейших шагов.

Прибытие в 1231 г. в Константинополь знаменитого старого рыцаря Бриеня в качестве императора-соправителя встревожило царя Ватаци. Ему было известно горячее участие курии в кандидатуре Бриеня. Одновременно и салоникский деспот Мануил признал римскую церковь своей матерью, желая сохранить свои владения от Ватаци под покровительством апостольского престола. Мануил даже принес ленную присягу Вилльгардуэну Ахейскому. В водах Архипелага никейским силам угрожали венецианцы и родосский деспот Гавала. Союз греков с Асенем Болгарским еще только намечался.

При таких условиях Ватаци пошатнулся на своем историческом и национальном пути, усомнился в возможности бороться с Западом, или, вернее, уберечь от Запада свою веру и свои предания. Он предложил своему верному патриарху Герману обратиться к папе с предложением вступить в переговоры о церковной унии (1232 г.). Длинное письмо было послано с проезжими францисканцами. Это первое обращение главы православия к «святейшему» папе написано в крайне почтительных и дружелюбных выражениях, но в то же время содержит горькие жалобы на новшества в церковном учении, на несоблюдение канонов, на уклонение от старинных обычаев. Все это привело к продолжительным и опустошительным войнам, к закрытию церквей. Во многих местах запрещена греческая служба, а на Кипре для греков наступило время мученичества. Патриарх разумеет требование латинян Кипра о подчинении их церкви православного духовенства во главе с архиепископом Неофитом, о заключении и сожжении 13 кипрских монахов за отказ допустить опресноки на литургии.* Папа должен найти утраченную драхму — церковное единство, — и греки искренно готовы в том ему помочь. И греки, и латиняне уверены в своей правоте. Никто не видит изъяна на своем лице без помощи зеркала. Таковым являются для греков Писание, Апостольские каноны, Святоотеческие писания. Одновременно патриарх писал и кардиналам: «Много

* Документы см.: Σαθα. Μεσαιωνικὴ Βιβλιοθήκη, II.

 

 

558

великих народов мыслят с нами заодно, а все греки согласны с нами во всем. Первые [из православных] — занимающие первую часть Востока эфиопы, потом сирийцы и другие, еще их повнушительнее, — ивиры [грузины], лазы, аланы, готфы, хазары, и множество сверх числа русских, и великопобедный народ болгары».

Замечательно в письмах Германа, что он не называет себя и своих ни ромэями, ни православными, но греками (Γραικοί), следуя, может быть, словоупотреблению в посланиях курии. Церковь стала национальной.

Папа так ему и отвечает, как «патриарху греков». Константинопольским или вселенским папа, конечно, признать его не мог. Но все-таки признает титул Германа, т. е. признает Германа главою национальной греческой церкви, а не восточной, или романской.

Папа ответил Герману, в общем, следующее. Все церковные дела разрешаются в последней инстанции папой, ибо церковь не может быть ни многоглавой, ни безглавой. Петр получил первенство над всеми апостолами, в том числе и над Павлом, который похоронен ведь в Риме. За нарушение церковного единства греческая церковь осуждена на служение светской власти и на упадок: вера ваша не развита, и охладела любовь; священнический сан у вас находится в небрежении. Латинская же церковь, не находя на себе изъяна в зеркале Писания, стала для всех всем и воздвигла стену против еретиков для охраны церковной свободы.

С такими любезностями были отправлены в Никею два доминиканца и два францисканца. Вслед за ними было послано второе письмо папы: Христова церковь получила духовный и светский меч, из коих второй отдан в руки светской власти для действия по указаниям церкви. По вопросу об опресноках разница лишь та, что греки поспешили вместе с Иоанном ко гробу Христа и убедились в разложении тела до момента воскресения и потому употребляют прокисший хлеб; а латиняне пришли с Петром ко гробу позже, убедились в воскресении и потому чтут в опресноках нетленное начало.

Нунции приехали в Никею в самом начале 1234 г., были встречены с честью и имели 7 собеседований во дворце и в патриархии. Спор начался с Filioque. Греки настаивали на неизменности никейского символа. Спор в течение пяти первых заседаний обострился до того, что присутствовавший царь снял с обсуждения поданное латинянами письменное заявление. На седьмом заседании перешли к опреснокам. Патриарх Герман, видя заранее бесплодность прений (в коих, по словам Влеммида, ипат философов Карик не имел успеха), предложил созвать собор восточных патриархов, чтобы оставить латинян в меньшинстве. Нунции ответили, что папа прислал их к нему одному, и уехали в Константинополь. На прощанье они заявили царю, что если греки в догмате согласятся с Римом,

 

 

559

то папа не потребует петь на службе Filioque; и если греки будут послушны римскому престолу, как было до схизмы, то церковный мир будет нерушимым. Патриарх же, покорный матери-церкви, встретит более милости, чем может ожидать, т. е., вероятно, намекалось на Константинополь и св. Софию.

На Пасху нунции опять были приглашены, на этот раз в царскую резиденцию Нимфей возле Смирны. Туда уже приехал и антиохийский патриарх. Герман опять начал с Filiaque, а нунции желали предварительно разрешить обрядово-литургический вопрос об опресноках как более легкий и ближе ведущий к единению масс на почве обряда. А гут еще один из греческих архиереев поставил новый вопрос: не разумел ли папа в своем втором письме, что от Петра и от Иоанна идут два различных предания?Латиняне на это рассердились и начали обвинять греков в ереси: греки-де обмывают алтарь, на котором служил латинский священник, и не поминают папу на литургии. В ответ греки указали на осквернение крестоносцами святынь в Константинополе, анафеме же папу они не подвергают. И сам патриарх сказал: «папа первый меня исключил из своих диптихов», на что получил в ответ: «твоего имени никогда в них не стояло, а о предшественниках сам смотри, кто тому виною». Кончилось тем, что греки составили акт о недопустимости опресноков, а латиняне тоже написали акт о том, что не признающие Filioque суть сыны погибели. Царь пытался спасти положение путем компромисса: греки-де должны допустить опресноки, а латиняне — отказаться от Filioque; но компромиссы, обычные в делах политики, неприменимы в делах веры. Латиняне формулировали оба спорных вопроса и потребовали категорического ответа. Получив отрицательный, они объявили греков еретиками и покинули собор. Греки же кричали им вслед: «сами вы еретики!». Когда нунции отказались вернуться, несмотря на просьбу посланцев царя и патриарха, у них отобрали проводников и караван, и нунции, оставив багаж, пошли в Константинополь пешком; обыскав их вещи, греки взяли свои письменные уступки обратно. Последним письменным заявлением греков было полное отрицание Filioque.

Затеянная из политических видов уния не состоялась, и противоречия лишь обострились. Скоро отпала и политическая потребность в переговорах с папой.

При таких условиях Ватаци стал искать союза с Асенем Болгарским, хозяином Фракии. По обычаю того времени нужно было скрепить союз браком. Ватаци предложил женить своего 11-летнего наследника Феодора на 9-летней дочери Асеня и заключить союз против франков, нарушив мир между болгарами и франками. Предложение было охотно принято Асенем, влияние которого в Константинополе было утрачено с приездом Бриеня. Ватаци переправился через пролив и осадил Галлиполи, занятое венецианским гарнизоном (1234 г.). Сюда же прибыл Асень с женой и дочерью, и

 

 

560

помолвка состоялась; затем невеста с матерью была отвезена в Лампсак, где патриарх в присутствии царицы Ирины совершил бракосочетание. Договор между Ватаци и Асенем знаменовал союз между болгарским и греческим элементами против пришлых латинян и должен был привести к изгнанию последних. Неоднократно со времен Калояна и Феодора Ласкаря делались шаги в этом направлении, причем инициатива принадлежала болгарскому царю, рассчитывавшему утвердиться на берегах Мраморного моря и Босфора после первоначальной попытки истребить греков Фракии. Теперь отношения были иные, и брак дочери Асеня означал уступку Константинополя греческому царю. За то Иоанн Асень добился осуществления заветного желания болгарских царей — независимости национальной церкви, на этот раз не через папу и латинство, как сделал Калоян, но законным путем, не изменяя веры и с согласия четырех патриархов, константинопольского (никейского) и трех восточных. Формою признания независимости было учреждение патриархии, хотя и не равнозначной по рангу древним апостольским. Царская и соборная грамота провозгласила тырновского архиепископа Иоакима патриархом Болгарии (1235 г.), и он был посвящен торжественно в Лампсаке, в присутствии многочисленного духовенства. Конечно, этим шагом наносился удар главе греческого западного духовенства, архиепископу Юстинианы Первой (Охриды) и всей Болгарии, кафедре ненавистного Никее Хоматиана. Что касается положения тырновского «патриарха Болгарии», то позднейшая грамота никейского патриарха Каллиста духовенству Тырнова (1355 г.) определяет, что звание патриарха дано епископу Тырнова «из снисхождения», но он «не сопричислен» к числу святейших патриархов и не должен в сем звании значиться в святых диптихах; а патриарх Герман был того мнения, что тырновская церковь не получила полной автокефалии, но должна и впредь вносить пошлины и сборы константинопольскому патриарху.

После этого события соединенные силы Ватаци и Асеня выступили против константинопольской Латинской империи. Их силы имели решительный перевес, и наследию Генриха грозила гибель. Ватаци занял Фракийский Херсонес и прилегавшую область от Марицы до Ганоса (на полпути от Родосто до Дарданелл). В этом пункте он выстроил крепость, сохранившуюся доныне среди бедного посада. Фракийская «Святая Гора», во времена Юстиниана покрытая монастырями, отделяла владения Ватаци от франкской крепости Цурула. Фракия на север от этой полосы была захвачена Асенем. Союзники пошли и дальше, подступили к стенам Константинополя. Старый Бриень сделал удачную вылазку. Латинские источники преувеличивают его победу и силы союзников. Трудно поверить, чтобы 160 рыцарей с двойным-тройным числом сержантов разбили 100 000 греков и болгар, среди коих были и тяжеловооруженные, не раз

 

 

561

мерявшиеся с франками в рукопашном бою. Преувеличены известия латинян и о 30Uкораблях Ватаци. Приближение зимы и отсутствие средств для штурма заставили болгар и греков снять осаду, к великой славе Бриеня (1235 г.). На следующий год они вернулись и снова обложили столицу с суши и с моря. Но тогда как у Ватаци, по-видимому, было всего 25 крупных военных судов, латиняне собрали большие силы на море с приходом 6 галер ахейского князя и 16 венецианских; кое-что выставили пизанские и генуэзские купцы. При столкновении латиняне захватили почти половину флота Ватаци, море оказалось в их руках, и осада стала безуспешной (1236 г.).

На этот раз латинский Константинополь справился с угрожавшей ему гибелью. И константинопольское правительство, и его друзья на Западе отлично видели, что опасность велика. Все меры были приняты, все пружины пущены в ход. По выражению Акрополита, дела латинян тогда весьма сократились и вследствие свойства двух самодержцев дух латинян упал до чрезмерной приниженности. Юный Балдуин II был отправлен к папе и к западным государям умолять о помощи. Погибающей Латинской империи решено было оказать поддержку и на этот раз. Папа Григорий IX призывал венгерского короля Белу и ахейского князя Вилльгардуэна выступить на помощь. Вместе с тем он сам отлучил Асеня от церкви и послал Ватаци (с которым отношения ухудшились после краха переговоров об унии в 1234 г.) письмо, лишь недавно изданное.* «Полагали, что среди греков царит премудрость, и от них, как от источника, исходили и отдаленные ручьи науки, — пишет папа. — Тебя считали мы за судящего зрело и осмотрительно. Княжество апостольского престола основала не земная сила, но единый бог воздвиг на камне рождающейся веры, даровав блаженному Петру, вечной жизни ключеносцу, власть земную и небесную». Во внимание к сему Ватаци должен признать церковь матерью и сохранять ее расположение. Она может быть ему плодоносной, хотя и не им, Ватаци, держится. В выспренных словах папа извещает о новом крестовом походе, который разрушит все тщания противящихся, и простертая рука крестоносцев пособит Латинской империи. «Твою знатность сочли мы нужным подвергнуть настоятельному увещанию и указать тебе, ради твоей же пользы и безопасности в будущем и для устранения бедствий войны, чтобы ты не замышлял никакой опасности или ущерба названной империи и дражайшему во Христе сыну нашему Иоанну [Бриеню, о смерти коего папа еще не узнал], императору константинопольскому и его преемникам». Наоборот, Ватаци должен оказать императору совет, расположение и помощь, чтобы проявить на деле верность римской церкви. Папа сопровождал бы такие действия Ватаци благословениями и сладостными молебствиями. Если же «увещание не без отеческой угрозы» не побудит Ватаци,

* W. Norden. Das Papsttum und Byzanz. Berlin, 1903, Anhang, № 7, S. 751.

 

 

562

в предвидении собственной опасности, избежать затруднения («illum articulum difficultatis»), то из него не легко ему будет выбраться.

Таким образом папа угрозами требовал вассальной верности константинопольскому императору и называл его полным титулом. На заголовке же письма стояло: «Знатному мужу Ватаци дух более здравого рассуждения».

На таковое письмо ответ не мог быть иной, как резкий со стороны могущественного на Востоке, гордого перед врагами и перед своими вельможами, венчанного царя. Его письмо отыскано и использовано греками (Сакеллионом и Милиараки) и западными учеными (Гейзенбергом, Норденом) и без особых доказательств, на основании якобы оскорбительного гона, объявлено плоской подделкой фанатиков XVII в. Такая критика сама отзывается средними веками. Оскорбительности мало, нужна была бы и помощь филологии. Заподозренное письмо, наоборот, написано хорошим и простым литературным языком, обличает знание обстоятельств, отвечает на содержание папского послания, ныне лишь извлеченного из папского архива, содержит обороты мысли, встречаемые в полемике Никеи с Эпиром, в которой обычны резкости, именно со стороны Никеи.

Самодержец ромэев прежде всего был оскорблен непризнанием за ним царского титула. Папа официально обращается к нему как к «знатному мужу Ватаци». Это было оскорбление и ему и его державе. Царский титул не только отвечал его достоинству коронованного самодержца и его фактическому могуществу, но также означал права на Константинополь и власть над греками. И папа и Ватаци прекрасно понимали, что связано с царским титулом, и потому ответ Ватаци был резок.

Проставив в заголовке свой полный царский титул, Ватаци с того и начал, что указал папе на неуместность подобного к нему обращения. «Царству моему подали твое письмо, но царство мое ввиду нелепости написанного полагало, что таковое исходит не от тебя, но от «сожительствующего с крайним безумием и с душою, полною надменности и дерзновения. Таков тот, кто обратился к царству моему, как к какому-то не имеющему имени и бесславному, неизвестному и незнатному, не будучи научен должному ни опытом действительности, ни величием державы нашей. Твое же святейшество и разумом украшено, и рассудительностью выделяется из большинства людей.

«Ты пишешь, что в нации (γένος) греков царствует премудрость. Как же нам поэтому не знать древности твоего престола? Хотя какая нам в том нужда — знать, кто ты и каков твой престол? Если бы он был на облаках, то было бы нам нужно знакомство с метеорологией, с вихрями и громами. А так как он утвержден на земле и ни в чем не отличается от прочих архиерейских, то почему было бы не доступно всем его познание. Что от нашей нации исходит премудрость, правильно сказано. Но отчего умолчано, что вместе с царствующей премудростью и земное сие царство

 

 

563

присоединено к нашей нации великим Константином? Кому же не известно, что его наследство перешло к нашему народу и мы его наследники.

«Требуешь признать права твоего престола. Отчего нам не потребовать от тебя признания прав тысячелетней империи Константина и его преемников, бывших из нашей нации, вплоть до нас. Родоначальники царства [т. е. величества] моего из рода Дук и Комнинов, не упоминая о других царях из эллинских родов, много сотен лет обладали Константинополем, и тогдашние римские иерархи называли их самодержцами ромэев.

«Пo-твоему, мы нигде не царствуем и не правим, а Иоанн из Бриеня тобою рукоположен в цари. По какому праву? Разве твоя честная глава также одобряет преступную, корыстную мысль и руку, считает правильным разбойничий и злодейский захват, благодаря которому латиняне вкрались в Константинополь и с такой свирепостью ополчились на нас, с какой не нападали измаильтяне [арабы] на Сирию и Финикию. Если мы, принужденные насилием, переменили место пребывания, то наши права на империю и державу мы неизменно и неотступно удерживаем за собою, по милости божией: царем ведь считается господствующий над племенем, народом, населением, а не над камнями и бревнами, составляющими стены и башни.

«Извещаешь нас о грозном сборе крестоносцев. Мы даже возрадовались, сообразив, что эти заступники св. Мест начнут с нашей отчизны и подвергнут ее поработителей законному отмщению как осквернителей святых храмов и священных сосудов, как виновников всякого беззакония против христиан. Но далее твое письмо назвало Иоанна константинопольским императором и наименовало его милым сыном твоей чести. Он уже умер, но на помощь ему собираются новые крестоносцы. Посмеялись мы над подобными потугами и заявлениями, сочтя их за насмешку над св. Местами и за издевательство над святым крестом. Благовидным предлогом прикрывается, как всегда, жажда власти и золота.

«Твоя честь нас наставляет не докучать императору Иоанну, для моей же пользы. Нужно тебе знать, что мое царское величество не разумеет, где — на суше или на море — расположены владения означенного Иоанна, и потому никогда не покушалось на то, что ему принадлежит. Если же речь идет о Константинополе, который мы желаем у него взять, то мы заверяем и объявляем тебе и всем христианам, что никогда не перестанем сражаться и воевать с захватчиками Константинополя. Мы были бы преступниками перед законами природы, уставами родины, могилами отцов и божьими святыми храмами, если бы из всех сил не боролись за это. Против же недовольных есть у нас, чем обороняться. Имеются у нас и колесницы, и кони, и множество воинов и бойцов, которые много раз мерились силами с крестоносцами этими и оказались не хуже кого-либо. И бог справедливости помогает обиженным. Ты же как подражатель Христу и преемник

 

 

564

главного из апостолов..., одобришь нас, воюющих за родину и за благородную ее свободу. Можем ли мы смотреть спокойно на нее, поруганную, лишенную прежней славы и обращенную в очаг убийц и логово разбойников? Все это кончится, как будет угодно богу. Мое же царство [величество] старается и желает сохранить должное почтение к святой римской церкви и сыновние отношения к твоему святейшеству, разве только твое святейшество не захочешь не признавать права, подобающего нашему царскому величеству, и не будешь обращаться ко мне с письмами столь безалаберно и неучтиво».

Таков был ответ греческого царя. Сознание своих исторических прав и силы высказано резко и категорически перед лицом духовного главы Запада. Следует отметить также в этом ответе идею национальной греческой империи, идею греческой нации (γένος), созревшей среди тяжкой борьбы за существование с народами чуждыми и иноверными. С этой идеей встречаемся и в письменности эпирских греков. Чувство и сознание национальности развилось, но соответствующее новой истории национальное государство оказалось преждевременным для греков XIII в. Средневековый Константинополь, как старые мехи, не замедлил испортить новое вино.

Резкость переписки папы и Ватаци имела не одну идейную подкладку, но и реальную. Против Ватаци составилась коалиция с участием Асеня. Болгарский царь не только вытребовал свою малолетнюю дочь из семьи Ватаци, но замыслил новый поворот своей политики. По смерти Бриеня и за отъездом молодого императора Балдуина в Европу среди константинопольских баронов усилилась партия приверженцев Асеня, и болгарскому царю улыбалась мысль утвердиться на константинопольском престоле хотя бы в роли регента-соправителя. Ближайшим к тому средством представлялась уния с римской церковью, хотя так недавно тырновский архиепископ получил сан независимого патриарха от представителей восточных церквей под эгидою никейского царя. Асень написал папе, и Григорий IX ответил ему за неделю до приведенного письма к Ватаци. Из папского письма ясно, что Асень не только поддался римской церкви, но предложил оговориться относительно «положения империи и города Константинополя». Такова была причина разрыва Асеня с Ватаци — его виды на Константинополь, на регентство или соправительство. Посылая к Асеню для переговоров епископа Перуджии, папа поставил вопрос шире, включив в него обсуждение судьбы св. Земли и «других вопросов» — вероятно, церковных и об обращении Ватаци в унию; но в то же время он потребовал оказать совет и поддержку его возлюбленному сыну императору Бриеню, в тех же самых выражениях, как одновременно папа написал Ватаци. Посланному епископу были вручены и письма к венгерскому королю Беле и к болгарскому духовенству, в которых цель миссии указана ясно: чтобы Асень

 

 

565

защитил империю и содействовал обращению Ватаци в лоно римской церкви. Асень обманулся в своей надежде получить от папы помощь для овладения Константинополем. Он выступил все-таки в поход совместно с франками против занятой греками крепости Цурула, но, воспользовавшись известием о смерти жены, сына и патриарха от чумы, прервал осаду и не только сам ушел, но и не оставил отряда в помощь франкам, вновь заключил союз с Ватаци и вернул последнему свою дочь, малолетнюю жену никейского наследника Феодора.

Ватаци пытался найти себе союзников на Западе и вступил в переговоры с генуэзцами, всегдашними соперниками хозяйничавших в Константинополе венецианцев; но из переговоров ничего не вышло (1239 г.). Генуэзцы предпочли согласиться с Венецией по интересовавшим их вопросам. Узнав о приближении крестоносцев с Балдуином II во главе, Ватаци писал венгерскому королю Беле, заявляя, что готов подчиниться папе; но из Рима отсоветовали Беле вступить с Ватаци в соглашение.

Но теперь Ватаци был более уверен в своих силах, чем при прибытии Бриеня. Тогда как франки и болгары осаждали Цурул во Фракии, Ватаци перешел в наступление из Никомидии и, взяв Харакс (ныне Херекс), Дакивизу (Гебзе), он показался верстах в десяти от Принцевых островов. Как всегда, его атаки шли с суши и с моря, его достаточно сильный флот (30 кораблей) сопровождал сухопутные войска и был предназначен нанести удар латинской столице. Однако начальник флота, опытный Контофре (судя по имени, из латинян), предупредил Ватаци об опасности нападения на столицу с моря и о превосходстве военного искусства итальянцев. Царь Ватаци, будучи горд за своих греков и доступен придворным льстецам, уволил Контофре и назначил адмиралом не знающего дела армянина Исфре, который был разбит латинянами наголову, притом всего лишь 13 галерами; на каждую свою галеру итальянцы захватили по одной греческой вместе с экипажем.

В 1241 г. последовала кончина царицы Ирины, доставившей Ватаци права на престол и создавшей ему двор с хорошими традициями строгого этикета, благочестия и просвещенности. Одновременно умер и страшный Асень Болгарский; его царство перешло к малолетнему Коломану (Калиману). Пользуясь наступившей слабостью болгарского правительства и переманив на свою службу отряды скифов (половцев), превосходную конницу, ранее служившую в Македонии, по известию Акрополита, т. е. франкам и болгарам, Ватаци немедля взялся за осуществление своих всегдашних планов о подчинении западных греков, о собирании воедино разрозненных греческих земель и выступил в поход на Салоники против царя Иоанна, сына царя Феодора Ангела, ослепленного Асенем Болгарским. Ватаци имел все основания не откладывать этого похода, так как без

 

 

566

сомнения со смертью Асеня воспрянула бы вновь держава Феодора Ангела.

Об этом походе 1242 г., окончившемся договором, по которому Иоанн сложил с себя знаки царского достоинства и стал деспотом, подчинившись верховной власти Ватаци, было изложено в главе о западном царстве Ангелов Дук. Но поход 1242 г. мог закончиться уничтожением Салоникского государства и присоединением Македонии к царству Ватаци, если бы не были получены грозные известия с Востока. Оставленный регентом юный Феодор Ласкарь, сын Ватаци, с его советниками (по хозяйственным делам — Музалоном, по военным — Ливадарием) доносил, что монголы напали на мусульманское сельджукское Иконийское государство. Последним правил с 1237 г. малодушный, преданный пьянству и разврату Гийас-аддин Кей-Хюсрев II, сын могущественного Ала-ад-дина Кей-Кубада I, при котором было отбито первое нападение монгольского тумана, корпуса В 10 000 всадников. Всегда превосходно осведомленные монголы, видя слабое правление Гийас-ад-дина, осмелели, сначала напали на область Эрзерума (1240 г.), а затем в 1243 г. полководец великого хана Угедея Яртагунойон с 30000 всадников вторгся в пределы сельджукского Иконийского султаната. Гийас-ад-дин в ужасе сзывал под свои знамена турок и наемных франков; последних у него было до 2000 под начальством Иоанна из Кипра и Бонифация из Генуи. Ко всем вассалам султаната Икония (Рум) были разосланы гонцы с требованием прислать их контингенты, но князь Малой Армении (Киликии) отделался обещаниями, сирийские и месопотамские эмиры не пришли, кроме алеппского: лишь Мануил Трапезунтский, кажется, прислал своих грузин и лазов. Под Сивасом (Севастией) 40000 монголов разбили наголову Гийас-ад-дина (1243 г.), хотя у последнего было тысяч шестьдесят; сельджуки и франки должны были биться храбро, но тактика монголов была первая в свете. Начался разгром Иконийского султаната. Эрзерум к тому времени уже пал (1241—1242 гг.); жители Сиваса выдали все имущество и срыли городские стены; Кесария, вторая столица султанов, была сравнена с землею и население ее перебито. Гийас-ад-дин в отчаянии обратился к Ватаци за помощью против врага, грозного для них обоих, и в Триполисе на Меандре состоялось их свидание. Благоразумный Ватаци ограничился дружескими уверениями, и хорошо сделал, иначе мог бы навлечь на свою державу судьбу, которая постигла Русь за помощь половцам. Вернувшись в свою Конию, Гийас-ад-дин послал послов к монголам, прося о мире, стал данником великого хана и скоро умер (1245 г.). При его малолетних детях некогда грозный султанат Рум стал управляться монгольскими перванами и баскаками.

Ватаци уберег свои владения от монголов и сохранил свою независимость в тот момент, когда монгольские полки дошли до Чехии, Фриуля и до сирийского Сидона. Для охраны границы он организовал сеть погра-

 

 

567

ничных крепостей и складов провианта и оружия. Все хранилось на строгом учете за царскими печатями, и самое место складов держалось в секрете от врага.

Интересно, что превосходно о всем осведомленные монголы были в сношениях с папою и присылали послов, предлагая союз против Ватаци; но так как последний завел переговоры об унии, папа отделался подарками.

Для Ватаци главные интересы были не на Востоке (как для его предшественника, боровшегося с сельджуками), но на Западе. Политика Ватаци из местной становится европейской благодаря союзу с Фридрихом II Гогенштауфеном, величайшим врагом папской политики. Интерес Фридриха сосредоточивался на полном красок юге, на его Неаполитанском королевстве, где он основал университет, куда вызывал сарацинских мастеров, где он собирался реформировать управление по плану и с размахом, достойным нового времени. Ватаци и Фридрих были естественными союзниками — в то время, когда греческий царь не нуждался в папе. Хотя Фридрих не иначе смотрел на Ватаци, как на своего зятя и вассала, он высоко ценил его помощь и со своей стороны был готов помочь всякому монарху против ненавистной римской курии.

Как ни значительна и ни сильна во многом выдающаяся фигура Фридриха, в отношении к западному латинскому делу на Востоке он сыграл роковую, даже предательскую роль в тот критический момент, когда решалась судьба «Новой Франции». Не было монарха, более призванного по своему положению к тому, чтобы поддержать и оградить Латинскую империю в Константинополе. Он не только обладал авторитетом, связанным с титулом римского императора, и не только мог его усугубить, благодаря своей личной мощи и дарованиям, — он был непосредственным и полновластным монархом мощного военного государства, наиболее близкого к Леванту, связанного с последним экономическими интересами и проникнутого восточными влияниями, начиная с этнографического состава населения и кончая высшими проявлениями культурной жизни. Но вместо того, чтобы сдержать греков мощною рукою, Фридрих вступал в соглашения с греческими государями в Никее, Салониках и Эпире и в роковое для Константинопольской империи время вступил в ожесточенную борьбу с духовным главою латинского дела на Леванте. В продолжение своего долгого правления Фридрих губил на Востоке латинское дело, и притом большею частью — не имея такого намерения. После его смерти (1250 г.) судьба Латинской империи в Константинополе была решена.

До смерти Бриеня император Фридрих II держался более или менее пассивно в отношении к империи Балдуина. Помощи он ей не оказывал никакой, так как она была создана помимо западных императоров силами, враждебными Гогенштауфенам. При коронации в Риме Петра Куртенэ представитель Фридриха протестовал, не признавая иного императора.

 

 

568

кроме своего государя, и добился лишь того, что коронация состоялась вне стен собственного Рима в загородной базилике. Затем Фридрих, приняв завещанный ему Димитрием Монферратом титул салоникского короля, не сделал, однако, и шага, чтобы овладеть своим наследством, попавшим в греческие руки. Наконец, Бриеню он хотел помочь как своему тестю, но не успел за смертью последнего (1237 г.). Балдуину Фридрих не хотел помочь. Мало того, он открыто выступил врагом Латинской империи. Разразилась борьба Фридриха с папой Григорием IX, и так как последний верховодил в Константинополе, Фридрих заключил союз с Ватаци, врагом и папы, и Латинской империи в Константинополе.

Поступая так, Фридрих шел по пути своих предков, Конрада III и Генриха IV, друживших с Комнинами — Мануилом и Алексеем I. В те поры союз двух империй был направлен против Норманнского королевства в южной Италии, теперь он имел своим объектом латинские форпосты, новые политические образования в самой Романии. Уже в 1238 г. греки служили под знаменами Фридриха. Составлен был даже план, по которому Ватаци давал ленную присягу Фридриху и получал из его рук латинский Константинополь. Ленная зависимость взамен подтверждения владений предположена была также для Асеня болгарского и для Феодора Комнина Дуки Салоникского. Балдуин был поставлен в известность о воле Фридриха уступить Константинополь своему будущему зятю. Гавани южной Италии были закрыты для крестоносцев; армия Балдуина задержана была в Ломбардии, и главный вождь ее был брошен по приказу Фридриха в тюрьму и по освобождении не мог оправиться от последствий заключения. Папа за это отлучил Фридриха, вместе с Феодорам Салоникским (1238 г.). Людовик Французский заставил Фридриха пропустить через его владения Балдуина с армией. При новом папе Иннокентии IV отношения Фридриха к курии приняли сначала мирный характер, но от грекофильской политики Фридрих отнюдь не отказался и около 1244 г. выдал свою дочь за Ватаци, который явно угрожал Константинополю. Это опять было поставлено в вину Фридриху, и он опять был отлучен от церкви на Лионском соборе, на этот раз окончательно (1245 г.). Отлучение привело к теснейшему союзу германского и греческого императоров, Ватаци посылает помощь Фридриху в Италию сначала деньгами (1248 г.), потом людьми (1250 г.). Последний просит Михаила Эпирского пропустить вспомогательный отряд, посланный царем Ватаци, через эпирские владения. В год своей смерти (1250 г.) Фридрих в письме к эпирскому деспоту делает характернейшие заявления и явно становится на сторону восточного православия, по крайности в письмах к греческим государям.

«Имея в виду полное истребление врагов наших, восставших на нас по папскому злоумышлению, — пишет он эпирскому деспоту, — мы собираем помощь от всех родных наших и друзей. Мы охраняем не одно наше

 

 

569

право, но и право друзей и возлюбленных наших соседей, коих объединяет чистая и искренняя любовь во Христе, особенно греков, свойственников и друзей наших. Так называемый папа за наши отношения и любовь к ним, христианнейшим и самым благочестивым образом расположенным к Христовой вере, возбудил против нас свой необузданный язык, называя благочестивейших греков нечестивейшими и православных еретиками».

Воздавая хвалу греческому благочестию, впрочем, в момент решительной борьбы с папой, когда греки были очень нужны, Фридрих ревниво следил за сношениями Ватаци с папою и незадолго до смерти горько жаловался на посылку никейских уполномоченных в Рим. «Как это, — пишет Фридрих никейскому царю, — как это папа послал к твоему царскому величеству монахов — миноритов и доминиканцев, что. не только моей пресветлости, но даже ребятам покажется чудным и странным? Как этот рекомый архиерей архиереев, при всех ежедневно отлучающий тебя и твоих ромэев, бесстыдно называя еретиками православнейших ромэев, от коих вера христиан разошлась до концов вселенной, как он не устыдился посылать своих духовных лиц к твоему царскому величеству? ... Как это исстари врожденную, по диавольскому навождению, у римских архиереев злобу против ромэев, которую не удалось искоренить многим великим архиереям и служителям Христа ни словом, ни делом, ни постоянной молитвой за долгое прошедшее время, — как это папа обещает исправить в одно мгновение несерьезными словами и лукавыми толкованиями простецов, после того как вновь выразил свою злобу на всякий лад?»

Царь Ватаци, имевший в виду постоянно свою главную цель — завоевание Константинополя, — находил в этот момент полезной благосклонность папы и не посмотрел бы на протесты Фридриха, которые звучали по-ребячески. Смерть (в декабре 1250 г.) избавила Фридриха от дальнейших огорчений со стороны Ватаци. До того их отношения были отменно вежливыми. Фридрих сообщил никейскому царю о своих победах в Италии с помощью контингентов, доставленных итальянскими городами, а Ватаци в свою очередь сообщил Фридриху о взятии им Родоса. По смерти Фридриха наследник никейского престола написал надгробное слово, составленное из риторических фраз. Преемник Фридриха Конрад IV был занят внутренними делами; тем не менее он снарядил к Ватаци посольство маркиза Гогенбурга с просьбою изгнать фамилию Ланчия, родных Манфреда Тарентского и Анны, супруги Ватаци, нашедших себе приют при никейском дворе; и Ватаци исполнил это, разумеется, за обещания и выгоды для себя.

Дружественные отношения не были поколеблены скандальной связью престарелого Ватаци с одной дамой из итальянской свиты юной царицы Анны, дочери Фридриха. Чары этой «маркезины» (кажется, звали ее délia Fricca) оказали на царя такое влияние, что маркезина присвоила себе Некоторые внешние знаки царского достоинства и оттеснила свою госпожу

 

 

570

на задний план. Авторитетный ученый Никифор Влеммид, в своей юности далеко не бывший врагом женщин, восстал на маркезину открыто и выгнал ее со свитой из своего монастыря, прекратив при ее появлении богослужение. Слезы и ярость маркезины, угрозы и наветы ее спутников привели лишь к тому, что Ватаци сознал свой позор, и с тех пор о маркезине ничего не было слышно; но и Влеммид стал ненавистным царю.

Старые планы, легкие успехи увлекли царя Ватаци на греческий запад. Времени он никогда не терял, энергия была направлена к одной постоянной цели — объединению Романии под его властью, воссоединению частей разрозненного целого. В Македонии теперь уже все трепетало при его приближении. Государем Салоник был беспутный юноша Димитрий. В Болгарии трон был занят после смерти Калимана, — несчастного малолетнего сына Иоанна Асеня от венгерки Анны, отравленного братом (1246 г.),—еще более юным Михаилом, сыном Асеня и Ирины, дочери Феодора Комнина Дуки, ставшей по устранении Калимана регентшей. Смерть Калимана и переход власти в руки эпирской партии в Тырнове застали Ватаци на берегах Марицы, и он немедленно предложил военному совету обсудить, следует ли захватить у болгар Серее. Присоединившись к голосу Андроника Палеолога против большинства, царь решил рискнуть, хотя не имел осадных машин. Государство болгарское так ослабело, что важный Серес был взят приступом войсковою челядью Цулуконами, наскоро вооруженными. Измена греческих архонтов доставила Ватаци и Мельник. «Мы прирожденные ромэи и вышли из Филиппополя», — говорил один из архонтов горожанам Мельника. В течение нескольких недель вся Македония досталась Ватаци с такой же легкостью, как некогда Феодору Ангелу и даже Асеню, царю влахов и болгар. Подчинились Стенимах, Чепена и все села в Родопах, севернее — нынешние Иштип и Кюстендиль (Вельбужд), средняя, западная и южная Македония с городами Скопле, Велес, Прилеп, Пелагония (Монастырь), Просек, Веррия. И все эго болгары уступили без большой войны и подписали мирный договор.

Почти бескровное подчинение Македонии поставило никейского царя во главе греческого мира. Ему столь же легко достались и Салоники. Сами горожане выдали Димитрия и предали свой город (1246 г.). Никейские источники объясняют этот факт беспутством юного деспота; но бесспорно успех и деньги Ватаци сыграли свою роль.

Ватаци организовал управление Македонией. С одной стороны, он подтвердил льготы городов: так, Мельнику он выдал за покорность грамоту за золотой печатью. С другой стороны, он оставил в крае объединенную военную власть в лице наместника великого доместика Андроника Палеолога. Ему были подчинены губернаторы отдельных городов. Среди них был сын наместника, выдающийся своими способностями, — Михаил, буду-

 

 

571

щий император константинопольский; ему достались Серес и Мельник, т. е. западная часть Македонии. Независимыми от Никеи остались эпирские и фессалийские владения деспота Михаила II и небольшой славянский удел слепого Феодора с городами Воденой, Старидолом и Островом.

Достаточно определилась будущая судьба и этих кусков Романии. Греческие земли должны быть собраны под одной рукою; о федерации, о союзе греков востока и запада не могло быть речи. Ватаци это знал и, удовлетворившись формальным примирением, оставил эпиротов в покое. Перед ним была высшая, постоянная цель — Константинополь. Путь к нему был открыт, и на этот раз без стеснительного и опасного участия болгар.

И не успел Ватаци вернуться домой после дальнего похода, как он выступил вновь во Фракию и осадил Цурул (Чорлу), 7 лет бывший в латинских руках. Начальник крепости, знатный барон Ансельм де-Кайе, женатый на дочери Феодора Ласкаря, следовательно свояк царю Ватаци, предпочел уйти в Константинополь и оставить город под защитою своей, жены. Однако Ватаци особых рыцарских чувств не обнаружил и, взяв город, посадил свою родственницу на лошадь и отправил ее к мужу. Завоевав и Визу, Ватаци отрезал франков с суши.

Никейский царь располагал уже такими силами, что мог успешно бороться с латинянами на двух отдаленных друг от друга театрах военных действий; во Фракии и на Родосе. Остров был захвачен генуэзцами (1248 г.) в отсутствие родосского деспота Иоанна Гавалы, стоявшего около Никомидии, вероятно, с греческим флотом. Получив о том известие, Ватаци обеспечил занятую линию Цурул — Виза гарнизонами и поспешил в свою резиденцию Нимфей. В соседней Смирне он снарядил флот и большое число транспортов для дессанта. Генуэзцы получили от Вилльгардуэна Ахейского сотню французских рыцарей, грабивших остров, а сами устроились в крепости Родоса, располагая обильными запасами и красивыми женами греческих горожан. Экспедиция Ватаци увенчалась успехом; посланные им военачальники перебили французских рыцарей до единого, и генуэзцы предпочли сдаться на условиях (1250 г.). Их доставили в Нимфей, где Ватаци обошелся с ними хорошо, всегда добиваясь дружбы исконных соперников хозяйничавших в Константинополе венецианцев. Никейские писатели считали Родос присоединенным к империи Ватаци, однако монеты Иоанна Гавалы называют его государем и показывают, наоборот, что он даже пользовался большею самостоятельностью, нежели его брат и предшественник Лев, носивший звание кесаря, но именовавший себя на монетах «рабом царя».

Осмотрительный и умудренный опытом Ватаци подготовлял дипломатическими переговорами почву для перехода Константинополя в руки греков. Он был бы, вероятно, в силах взять город и тогда же, но опасался вы-

 

 

572

звать против себя бурю в Европе и новый крестовый поход с участием Венеции и Вилльгардуэна. Фридрих сам нуждался в помощи и не мог бы защитить Ватаци. Переговоры с папою были поэтому необходимы, и греческий царь, невзирая на протесты Фридриха, сумел поставить дело так, что сам папа Иннокентий IV, отличавшийся новыми и широкими взглядами, начал видеть помеху для соединения церквей не в греческом царстве, но в константинопольской Латинской империи, безнадежно бессильной и препятствовавшей святому делу самим своим существованием.

Так как соименный ему Иннокентий III на Латеранском соборе провозгласил соединение церквей (оставшееся, впрочем, мертвой буквой), то латинские современники Ватаци официально считали существование схизмы порождением и виною их поколения. Сам папа Иннокентий IV высказал это на Лионском соборе 1245 г. Гигантская борьба с Фридрихом, которая разгорелась после этого собора, поглотила все силы и средства курии, так что папа видел всю невозможность спасти латинский Константинополь и всю выгоду отдать его греческому царю за унию.

Папа начал столь же осторожно, как и Ватаци, именно — окольными путями, через венгерскую королеву, свояченицу Ватаци, и через болгарского царя Калимана. В 1249 г. папа отправил к Ватаци генерала ордена миноритов Иоанна Пармского с тайным поручением расстроить политический союз Фридриха с Ватаци, явно же — для переговоров о церковной унии. Политическая часть миссии минорита не удалась, Ватаци остался верен союзу, но в вопросе о соединении церквей он охотно пошел навстречу желанию папы, рассчитывая получить Константинополь без труда и опасности для себя.

Но Фридрих увидел в этом шаге своего зятя измену и с горечью предупреждал его против папского коварства. В выше цитированном письме он пенял ему за то, что Ватаци не обратился за советом, и грозил, что сумеет расстроить соглашение. Действительно, греческих послов Фридрих задержал в южной Италии, а сопровождавших папских пропустил в Рим. Миссия Ватаци увидела папу лишь после смерти Фридриха и получила в Риме заманчивые предложения. Но в этот момент (конец 1251 г.) Ватаци уже не дорожил союзом с папой, по крайней мере он прервал переговоры и в скором времени приступил к осаде Константинополя. В свою очередь папа тогда пообещал субсидию защитникам столицы, если они выдержат осаду в течение года, и послал проповедников в Венецию и в Романию призывать к крестовому походу против греков. Тогда Ватаци возобновил переговоры об унии, которые завершились миссией митрополитов кизикского и сардского в сопровождении Арсения Авториана, будущего патриарха, и других духовных лиц; посольство было снаряжено с большою пышностью (1254 г.).

 

 

573

Ватаци ставил вопрос прямо и категорически. Со своей стороны, он предлагал подчинение папе. За это он требовал: во-первых, удалить латинского императора из Константинополя и передать ему, Ватаци, древнюю столицу; во-вторых, удалить латинского патриарха и латинский клир не только из Константинополя, но и из других патриархий Востока и возвратить греческий клир на его прежние места; но в Антиохии латинский патриарх мог оставаться пожизненно. Таким образом никейский царь защищал все восточное православие и выступал от его имени.

И предложения Ватаци были предварительно одобрены высшими церковными властями. Недавно извлечено из одной оксфордской рукописи письмо никейского патриарха Мануила к папе (конца 1253 г.?).* «Архиепископ константинопольский Нового Рима и вселенский патриарх» со своим синодом хвалит папу за его усилия восстановить единство церкви и благодарит за присылку нунциев, с которыми переговоры шли успешно; потому и патриарх посылает святых мужей, поручив им расследовать и выяснить вопросы о вселенском соборе, о чести (т. е. о первенстве) папского святейшества и о справедливых требованиях греческой церкви. «То, что по этим статьям будет утверждено тобою с ними, — писал патриарх, — будет принято ими и всеми нами». Было приложено к письму, по-видимому, особое послание об исхождении св. духа не иначе, как через сына (δὶ υἱοῦ), и в этом вопросе греческая церковь не признавала иного решения, как этот компромисс. Далее, патриарх Мануил со своим синодом предлагал папе признать его первенство и занести его имя в церковные диптихи, предлагал присягу греческой церкви в повиновении папе, исполнение отдельных распоряжений папы, если таковые не противоречат канонам древних соборов; далее, патриарх предлагал признать курию апелляционной инстанцией; признать за папой право председательствовать на соборах и первым формулировать свое мнение в догматических вопросах, причем оно, если не противоречит канонам, принимается всеми; с той же самой оговоркой обязательно принимаются на соборах решения папы по делам церковного устройства и дисциплины.

Эти уступки, сделанные в последний год правления Ватаци, являются самыми большими, на какие когда-либо шла греческая церковь, кроме разве Игнатиевского собора 869 г. Папе уступалась не только почетная, но и юридическая власть над всею церковью.

Можно предполагать, что Ватаци убедил патриарха сделать такой неслыханный шаг, пообещав, что по достижении желанной цели — по овладении древнею столицею — уступки осуществлены не будут. В те поры греки играли с курией не хуже болгар. На то были рассчитаны много-

* W. Norden. Das Papsttum und Byzanz, S. 757 и сл.

 

 

574

кратные оговорки о соответствии с канонами в тексте греческих предложений.

Впрочем, на никейских греков могла подействовать примирительная и уступчивая церковная политика папы Иннокентия IV, как в отношении к грекам на Кипре, так и в патриархатах иерусалимском и антиохийском. Чтобы оградить греков от притеснений местного латинского духовенства, папа даже послал особого нунция и был готов признать греческую униат скую церковь в Антиохии как независимую от местного латинского патриарха.

И в ответ на предложения никейской духовной и светской власти Иннокентий IV заявил готовность устроить компромисс между Ватаци и Балдуином. Если же таковой не состоялся бы вследствие неуступчивости латинского императора, то папа обещал Ватаци «требуемое дополнительное признание его прав» (exactum justitiae complementum) и со своей стороны всяческое содействие к осуществлению его желания. Римская церковь, — прибавил папа, — настолько будет защищать дело Ватаци, насколько последний будет ей предан больше, нежели латинский император. Таким образом папа стал на чисто церковную точку зрения, отказавшись от роли защитника западной культуры и политики на Леванте, от идеи «Новой Франции», потускневшей от недостатка реальных сил.

В вопросе об организации униатской церкви в самом Константинополе Иннокентий IV также стал на новый путь. В противоположность строгому канонисту Иннокентию III, он допускал существование двух самостоятельных национальных патриархатов в одном и том же городе, зависящих непосредственно от Рима. Ватаци получал разрешение немедленно объявить своего патриарха константинопольским (т. е. папа подтверждал то, что фактически существовало и помимо него). Завладев же древнею столицею, Ватаци мог перевести туда своего патриарха, причем за латинским оставалось управление латинской паствой и ее приходами. Новые идеи Иннокентия, осуществленные в Антиохии, послужили впоследствии базою для переговоров об унии при Михаиле Палеологе.

И в догматической области Иннокентий IV оказался новатором с широкими взглядами. Он не требовал петь Filioque на церковной службе и признал греческий символ, как он был установлен первыми двумя вселенскими соборами. Он лишь поставил условием, чтобы греки со своей стороны признавали латинскую веру правою.

На таких условиях могло бы состояться великое дело примирения католической и православной церквей. Предположен был и созыв вселенского собора. Иннокентий IV, покончивший с Гогенштауфенами в Италии, мог также добиться на Востоке более прочного триумфа, чем Иннокентий III. Иннокентий IV менее считался с канонами и свободнее творил новое дело. Преждевременная его смерть (1254 г.) погубила его планы.

 

 

575

В том же году умер и Ватаци; при никейском дворе возобладало, как увидим, иное направление церковной политики. Новый царь Феодор II надеялся взять Константинополь помимо папы и в отношении к курии признавал не подчинение, но равноправие. Лично для себя он требовал прерогативы созывать собор и утверждать соборные постановления.

За время описанных переговоров с Фридрихом и с папою Иоанн Дука Ватаци упрочил свою власть в Македонии и подавил (1250—1252 гг.) опасное движение Комнинов Дук Ангелов, именно Михаила II Эпирского, руководимого слепым Феодором, некогда царем Салоник. Стеснив эпирского деспота и получив от него по Ларисскому договору ряд укрепленных городов, захватив с собою старого подстрекателя Феодора, царь Ватаци выступил весной 1252 г. домой. По пути состоялся суд над молодым Михаилом Палеологом, будущим основателем последней царской династии, и обстановка этого политического процесса крайне любопытна для характеристики понятий и нравов эпохи. Вместе с тем она бросает яркий свет на отношения при никейском дворе, который представлялся эпирским архиереям в столь мрачных красках как чуждый радости и свободы. Патриотический интриган Николай Манглавит (или манглавит Николай), тот самый, который уговорил жителей Мельника изменить болгарам, донес Ватаци на своего губернатора Михаила Палеолога, что он жаждет захватить царский престол. Доля правды могла быть в этом доносе. Двадцатисемилетний Михаил был честолюбив и талантлив, очень знатен и богат (первая жена Ватаци, царская дочь, доставившая ему престол, досталась ему вдовою после одного из Палеологов); он был сын наместника Запада; он был любим войском и народом за приветливость и такт. Если бы у него и не было первоначально столь честолюбивых планов, все окружающие — друзья своими советами и враги клеветою при дворе — толкали Михаила на опасный путь. Ватаци и его сын были популярны в народных массах, но ненавистны аристократии. Ватаци знал своих врагов по горькому опыту, и характер его стал подозрительным. Ему легко было внушить, что молодой Палеолог является соперником престолонаследника Феодора, и интрига македонского патриота попала в цель. Михаилу доносчик ставил в вину чрезмерную печаль при известии о смерти его родственника и якобы единомышленника Торника; подслушаны были разговоры между горожанами Мельника, из которых один выразился, что нечего опасаться внутреннего переворота, раз Андроник Палеолог в Солуни, а сын его Михаил у них в Мельнике и раз сестра болгарского царя могла бы выйти замуж за Михаила. Ватаци следствие отложил до возвращения на родину и на пути остановился, велел заковать Михаила, бросить его в тюрьму и снарядил торжественный суд под своим председательством при участии и Акрополита. Передаваемые им подробности рисуют понятия и нравы того времени. Мельникского болтуна допрашивали с пристрастием, но он

 

 

576

отрицал всякую вину Михаила; тогда его заставили биться на поединке с донесшим на него собеседником (западные судебные обычаи в никейской армии!); он был сбит с коня, но опять не оговорил Палеолога; тогда его, раненого, пытали «смертью» и палач занес над ним свой меч, но и в этот момент несчастный остался верен себе; тогда его бросили в тюрьму. Взялись за самого Михаила и предложили ему испытание раскаленным железом, но он заявил, что он не чудотворец и руки у него не мраморные, как у статуи Фидия или Праксителя. Подослали к нему для уговоров митрополита Фоку, «любимого царем не за добродетель, а за бесстыдство», но Михаил Палеолог предложил ему самому, буде он считает такое испытание священным, надеть облачение и раскалить железо в собственных руках, привыкших совершать таинства. Фока на это поспешил ответить, что и он считает испытание железом за варварский и западный обычай, не свойственный римским законам. Палеолог поймал митрополита на слове и заявил, что ему, Палеологу, как ромэю и рожденному от ромэев не подобает таковая пытка. Царь Ватаци ничего таким образом не мог поделать с Палеологом и отвел душу на судьях, обозвав их дубинами. Призвав Михаила, царь сказал ему: «несчастный, какой ты лишился славы» (так как ранее хотел женить его на своей внучке), приказал патриарху взять с Михаила присягу в верности царю и женил его в конце концов на Феодоре Дукене, внучке севастократора Исаака, царского брата (1253 г.).

Весною 1254 г. Ватаци заболел в Никее и, предчувствуя смерть, приказал везти его в любимый Нимфей и скончался в палатке, которую при казал поставить в дворцовом саду, после 33 лет царствования на 62-м году от роду. На престол вступил его сын Феодор II Ласкарь, родившийся в день воцарения его отца. Похоронен был Ватаци в построенном им монастыре спасителя в Сосандрах, возле Магнисии.* При приближении турок в начале XIV в. тело Ватаци было перенесено в Магнисию по приказанию местного тирана Атталиоты (1307 г.); при осаде этого города турками сложилась легенда о чудесной охране его призраком Ватаци, чтившегося

* Ср.: A. Heisenberg. Byz. Zeitschrift, XIV. 1905, 166 сл. На некотором расстоянии лежал женский монастырь богородицы Скоропослушницы, выстроенный супругою Ватаци. При монастыре Христа Ватаци выстроил ряд дач для придворных с их слугами, приезжавших на поклонение и для отдыха; такие колонии были нередки в греческих монастырях, например, при царском монастыре возле Сереса, носившем то же старинное местное имя Меникейского, как и царский монастырь в Сосандрах. Положение Соеандрского монастыря в точности пока не известно (он был разрушен турками после 1304 г.). Влеммид оставил два стихотворения об обители в Сосандрах, из коих видно, что он был расположен в великолепной горной («олимпийской») местности и разукрашен фресками. Там был изображен и сам Ватаци как ктитор и, вероятно, его семья; то же было в Сересском монастыре и других царских монастырях. Значение Сосандрской росписи должно было быть велико; в самой Никее Ласкариды ничего подобного не создали.

 

 

577

уже за святого жителями; при взятии Магнисии турки сбросили его тело из акрополя в овраг.

Весьма замечательна финансовая политика царя Иоанна Ватаци. Только богатая казна могла дать ему возможность содержать большое наемное войско из латинян и половцев, предпринимать с ними отдаленные походы, оборудовать склады на восточной границе. Только деньги и наемники могли утвердить его самодержавие среди своевольной, могущественной аристократии, опиравшейся на доходы с богатых земель. Следовало привязать духовенство пожертвованиями и народ — щедрой благотворительностью на царские деньги, происхождение которых не связано с выколачиванием податей. Царь Иоанн своих политических целей достиг, остался в народной памяти отцом ромэев, и о щедрости его сложились легенды. Во время болезни царицы Ирины золото вывозили из казны мешками на многих мулах, и каждому бедняку дано было, якобы, по 36 червонцев полноценной монетой, не считая щедрот церквам.

Ватаци понял, что только тем путем, каким добывалось богатство его врагов — властелей, именно организацией доходного хозяйства в громадных размерах, никому другому не доступных, он мог достигнуть своих политических целей. Новое национальное государство должно было получить и новые финансы. Старый бюрократический финансовый строй с его выжиманием последних грошей из населения должен был уступить место отеческому попечению доброго вотчинника-хозяина. Нет, к сожалению, специальной работы о финансах при Ватаци, нет для этого достаточного связного материала, историки сохранили анекдоты, впрочем характерные.

Царь Иоанн прежде всего расширил запашки и виноградники настолько, что все расходы на содержание двора и на благотворительность покрывались доходами с царских имений. Во главе последних он поставил не знатных чиновников, но знающих дело практиков, вероятно, из своих служащих. Затем Ватаци развел громадные стада коней, быков, овец, свиней и домашней птицы. С продажи яиц он в короткое время собрал столько, что купил царице Ирине корону, усыпанную драгоценнейшими жемчужинами и камнями, и назвал эту корону «яичной». Развивая свое хозяйство, Ватаци (по словам историка Григоры) побудил и властелей жить доходами с их имений и не притеснять крестьян. Поэтому при этом царе житницы ломились от зерна и скот не вмещался в стойлах.

Конечно, не воля Ватаци, но благоприятные экономические условия, мир и безопасность в стране, столь богатой от природы, каков запад Малой Азии, вызвали нарастание богатств, распашку земель и процветание крупного и крестьянского хозяйства.

Еще менее следует предполагать, что «отец народа» отказался от податей. У нас под руками богатейший сборник документов монастыря Лемвиотиссы под Смирной, относящихся преимущественно к XIII в., и мы видим,

 

 

578

что и подати взимаются аккуратно, и совершаются точные переписи населения. Но разоряют крестьян чрезвычайные и непредвиденные сборы, а в них Ватаци не нуждался.

Пахимер сохранил ценное известие: отец ромэев настолько предусмотрительно относился ко всему народу, что, считая собственной пронией (поместьем) царской власти все зевгелатии, расположенные возле каждого города и каждой крепости, устроил на них деревни, чтобы доходами натурою и сборами с крестьян прокармливать соседнюю крепость, оставляя доходы и для царского двора. Под «зевгелатиями» мы понимаем, на основании документов, не выгоны, но фермы, часто с барскими усадьбами; в данном, однако, случае ясно, что разумеются земли, не бывшие заселенными, на коих царь поселил целые деревни крестьян. Доходы с них были столь значительны, что на них можно было содержать соседний гарнизон и частично подкреплять царскую казну. Составлялись эти доходы из поступлений натурою с крупного помещичьего хозяйства, зевгелатия, и е оброков поселенных в нем крестьян. Ватаци, таким образом, начал с обращения городских и казенных земель в царские пронии, заселил их крестьянами и завел на них доходное хозяйство, покрывавшее государственные и царские расходы. Римские императоры, начиная с Августа, и все зиждители самодержавной власти поступали не иначе.

Источники указывают и на другую категорию доходов, одинаково не обременительную для народа: пошлины со ввозимых товаров; и эти «коммеркии» существовали издревле, а Ватаци лишь смог извлечь из них больший доход. Особенно обогатились царь и ромэи, по известию Григоры, во время голода в сельджукском султанате, когда подданные султанов Рума переселялись массами в Ромэйскую державу; и среди них было, конечно, много христиан. Приходили столь нужные новые парики, продавались за бесценок, за рабочий скот, дорогие восточные вещи, наполнившие дома подданных Ватаци. За анекдотическою формою этого известия мы видим не только привлечение пришлого населения благодаря расцвету хозяйства, но и переход торговли с внутренними рынками полуострова в руки греческого капитала, для которого Ватаци сумел воспользоваться разгромом сельджуков монголами и заключить выгодные торговые договоры. Таким путем, действительно, обогащалась его страна. Иное — торговля с Западом: являлись иноземные купцы, рассчитывавшие на крупный барыш, привозили и предметы роскоши и увозили деньги в Италию.

Предшественник Ватаци, Феодор I Ласкарь, из политических соображений заключил (1219 г.) с венецианцами невыгодный договор, по которому венецианские купцы могли торговать в его владениях чем угодно, безданно и беспошлинно, причем царская власть гарантировала сохранность имуществ умерших в никейском царстве венецианцев; никейские же купцы не пользовались этими правами в латинском Константинополе. Ватаци же,

 

 

579

столь заботившийся о флоте и о своем влиянии в Архипелаге, по-видимому, круто начал охранительную таможенную политику, граничившую с запрещением ввоза мануфактур. «Так как царь увидел, — сообщает Никифор Григора, — что ромэйское богатство всуе расточается на иноземные одежды, которые изготовляются из шелка вавилонскими и ассирийскими [т. е. персидскими и арабскими] мастерскими и которые искусно ткутся итальянскими руками, то он издал постановление, чтобы никто из его подданных не употреблял таковых, если не желает, кто бы он ни был, чтобы он сам и его род подвергся лишению гражданских прав («бесчестью»), но употреблять всем лишь то, что производит ромэйская земля и что вырабатывают ромэйские руки». Если знатные люди желают отличаться по одежде от незнатных, то следует довольствоваться им туземными произведениями промышленности, и таким образом, — прибавляет Григора, — богатство оставалось внутри страны, переходя лишь из одного дома в другой, Известно, что Ватаци, встретив своего наследника в пышной одежде, сделал ему суровый выговор; вероятно, он увидел итальянскую парчу. Впрочем из известий Григоры не видно, чтобы были отменены торговые договоры. В данном случае мы имеем дело с актом внутренней политики, с запрещением подданным покупать иностранную мануфактуру. Экономические последствия запретительных мер Ватаци не известны, но во всяком случае итальянские купцы продолжали ездить в его владения хотя бы для покупки греческих товаров; известен случай — правда, несколько позже смерти Ватаци — ареста купцов из Лукки, привезших с собою много денег.

Результаты долгого и счастливого правления Ватаци громадны. То, что он унаследовал от Феодора Ласкаря, было сильно в идее и скорее слабо в действительности. Будучи вполне реальным политиком и неуклонно, хотя и осторожно, идя по верному пути укрепления национального греческого, вместе с тем самодержавного царства, Ватаци положил конец Салоникскому греческому государству, смирил эпирского деспота, собрал большинство греческих земель, притом наиболее богатых, под свою державу, вконец обессилил Латинскую империю и вполне подготовил восстановление греческой империи в Константинополе. Скорее случайность, что он не овладел древней столицей. Сил у него было достаточно и не менее, чем у Михаила Палеолога, которому приходилось на первых порах бороться с сильной партией Ласкаридов. Внутри своего царства Ватаци справился с аристократией, и его воля была законом во всех делах, кроме вероисповедных. Он умел выбирать средства, выжидать или не медлить, смотря по обстоятельствам. Цель у него была одна: держать царское имя грозно и честно по старине, а для того восстановить древнюю Ромэйскую державу в ее исконной столице. Для достижения этой цели он не только провел в походах свое долгое правление, содержал большую армию с наемной латинской

 

 

580

и тюркской конницей, превосходящую в открытом поле силы каждого из соседей, притом неоднократно возобновлявшийся многочисленный флот, но и готов был идти на серьезные уступки папе, греческой церкви в делах личной жизни (инцидент с маркезиной) и в управлении поступался интересами своей казны, заставляя все-таки никейский синод служить его политическим целям. В начале правления на него влияла энергичная царица Ирина, дочь Феодора Ласкаря, доставившая своему мужу права на престол и создавшая ему строгий и просвещенный двор. Характерно для влияния царского рода Ласкаридов, что сын Ватаци назвался по вступлении на престол не Дукою Ватаци, но по матери Феодором II Ласкарем и вернул ко двору ее родню, бывшую при Ватаци в опале. Характер царя Иоанна был не без слабостей. Он был доступен лести, женским чарам, подозрителен и жесток с аристократами. При нем последние жили в страхе, хотя Ватаци назначал их на главные посты при дворе, в армии и управлении, не выдвигая незнатных демонстративно, как делал его преемник.

Когда и по какому поводу Ватаци покинул Никею, «город с широкими, полными народа улицами и повсюду хорошо укрепленный» (Влеммид), в точности не известно; но его резиденцией стал Нимфей, недалеко от Смирны, и причины переезда были бесспорно политические. Тесно было самодержавному царю Иоанну в старом большом городе с влиятельными архонтами и богатыми горожанами, и Никея не подходила для того, чтобы устраивать царство, как хотел Ватаци. И личная подозрительность, воспитанная заговорами Ласкаридов и аристократии, манила его в Нимфей, большую усадьбу, где все вокруг питалось от царских щедрот. Там у него был дворец среди садов, сохранившийся в развалинах. Влеммид упоминает и богадельню; конечно, были также дома придворных и казармы для войска. Свою богатейшую казну, тратившуюся на государственные надобности, Ватаци хранил в близкой к Нимфею Магнисии, которая им была сильно укреплена, и возле Магнисии был им же построен любимый монастырь спасителя в Сосандрах, где царь был похоронен, как упомянуто выше.

В этом районе, по Меандру, сложилась легенда о милостивом царе Иоанне. В Магнисии чтили его как святого, тогда как в Никее, по-видимому, этого не случилось, и в Константинополе Палеологи знали воспоминания о Ласкаридах. Новогреческое житие и византийское (XIV в.) передают простонародную местную легенду, чем и объясняются их исторические неточности. Характерно, что на осторожного Ватаци перенесены некоторые подвиги первого Ласкаря, жизнь которого была несравненно более драматичной и подходящей для народной легенды.

Сыну своему Ватаци дал самое широкое и философское образование под руководством Акрополита и лучших учителей. Вместе с тем он рано посвятил своего наследника в государственные дела, вверяя ему на время

 

 

581

своих продолжительных походов на Запад управление государством при содействии доверенных советников. От природы Феодор получил блестящие способности, вкус к наукам привился легко, но развился он слишком рано, характер его с юности был надменный, насмешливый, увлекающийся и неуравновешенный. То в нем наблюдалась любовь к пышности, которую приходилось останавливать его отцу, то подвергался он неудержной, черной меланхолии, например по смерти юной супруги Феодор не мылся, не стригся долгое время, его приходилось уговаривать знать меру и в скорби. В этой богатой натуре развилось преувеличенное понятие о царской власти под впечатлением славы и богатства его отца Ватаци, под влиянием приставленных к нему незнатных сверстников, вроде Музалона, под влиянием почерпнутых из книг идеальных представлений об ответственности и обязанностях монарха. О себе Феодор был высокого мнения и осуждал придворных иногда весьма грубо, между прочим собственных учителей. Когда Феодор получил полноту власти на престоле, недостаток сдержанности перешел в проявления деспотизма, в бешеные вспышки гнева. Или его организм был подорван ранним развитием, или был какой-либо наследственный недуг, — у молодого монарха открылась тяжелая болезнь и преждевременно свела его в могилу. Несмотря на свои положительные, блестящие качества — неутомимость, энергию, работоспособность, преданность царственному долгу, на обаятельный ум и образование, — Феодор II сумел возбудить к себе ненависть даже в своем воспитателе Акрополите, верном и умном слуге никейских государей. «У всех ромэев, — пишет Акрополит в своей истории, — особенно в армии и при дворе, явилась надежда получить много благ от нового царя; и если кто-либо был обижен его отцом или был лишен капитала и имений, тот надеялся избавиться от своих бедствий. Все таким образом надеялись. Ведь молодость нового царя, его приятность и вежливость в обращении, умение поддерживать веселую беседу вызывали подобные мечты; но все это оказалось личиной и обманом. Тот, кто надеялся, своего не получил, и, по пословице, вместо сокровищ оказались угли. Он стал так обращаться с подданными и подвластными, что все прославляли его царственного отца; и если кто потерпел от последнего, теперь предпочел бы умереть ранее его кончины».

Эта характеристика сгущает краски, исходя от представителя партии старых вельмож, заслоненных при Феодоре незнатными Музалонами. Отклики отрицательных суждений о Феодоре наблюдаются у историков писавших при Палеологах. Блестящие успехи Феодора считались подготовленными правлением его отца, ошибки же и потери относились всецело за счет сына. Феодор знал, что он окружен врагами, о собственных знатных генералах отзывался как об изменниках, представлял себе положение мрачнее, чем на самом деле было, и тем его более портил. Наследство сыну ребенку он оставил плохое.

 

 

582

После торжественных похорон царя Иоанна в Сосандрах Феодор II был поднят знатью и духовенством на щит, по древнему обычаю. Отправившись в Никею, он занялся избранием патриарха на место умершего Мануила; затем новый патриарх должен был короновать нового царя. Собралось до 40 архиереев, и просили в патриархи ученого Влеммида, который однако был неприятен двору за свою самостоятельность. Царь Иоанн Ватаци уже раз отклонил его кандидатуру, заявив открыто, что Влеммид не будет слушаться царя, у которого могут быть не те виды, что у церкви. Новый царь Феодор не решился выступить открыто против Влеммида, даже уговаривал его, обещая всякие почести, но Влеммид сам наотрез отказался, зная вспыльчивость и настойчивость молодого царя. Уговоры окончились размолвкой, и Влеммид уехал из Никеи в свой монастырь. Так рассказывает дело сам Влеммид, но по Анониму Сафы против кандидатуры Влеммида была сильная партия среди архиереев. Далее царь предложил избрать патриарха жребием. Провозглашая имя кандидата, открывали евангелие наугад и читали первые слова страницы. Одному попались слова «им не удается», другому «потонули», сосандрскому игумену вышло даже «осел и цыпленок». Наконец Арсению Авториану посчастливилось: при его имени было прочтено «он и его ученики», и он был избран. Монах Арсений, из родовитой чиновничьей семьи, уже встречался нам в составе духовной миссии, посланной царем Ватаци к папе. Это был человек новый, с сильным характером, искренне преданный царствующему дому, и его избрание было неприятно старым деятелям вроде Влеммида и Акрополита. На Рождество 1254 г. патриарх Арсений торжественно венчал Феодора II императором ромэев.

Вскоре новый царь выступил в поход против болгарского царя Михаила, захватившего северную Македонию и западную Фракию, кроме Сереса и двух других крепостей. Феодор созвал военный совет; его дядья по матери, Михаил и Мануил Ласкари, братья Феодора I, возвращенные племянником из ссылки, стали во главе старых деятелей, советовавших отложить поход; а незнатный царский сверстник Музалон советовал поспешить; царь принял его мнение и оставил Музалона регентом. Ему он одному доверял. Быстрый поход Феодора увенчался успехом; болгарский авангард за Адрианополем был разбит наголову, болгарский царь бежал. Взяв Старую Загору (Веррию), Феодор с большой добычей вернулся в Адрианополь и не преминул расхвалить, в письме к Влеммиду, успех «эллинской доблести». Охридский округ и Родопы, кроме крепости Чепены, были завоеваны греками. Но в армии Феодора очевидно были нелады. Два полководца — Стратигопул и Торник (из родни Михаила Палеолога) — бежали с поля битвы и отказались выступить вторично. Царь был вне себя и в письмах к друзьям обвинял своих полководцев в измене. «Говорят потихоньку, — писал он, — что в государстве будет возмущение, и уверяют,

 

 

583

что уже начались беспорядки. А мы вынуждены идти на Филиппополь и испытывать столько тягот и бессонных ночей ... Ослушание этих преступников погубило наше войско и позволило собакам-болгарам опустошать нашу страну. Поэтому мы смотрим на настоящие события как на начало наших бедствий. Оставить западные области означало бы погубить все». Вслед за бегством Стратигопула и Торника восстало болгарское население крепости Мельника в Родопах и захватило греческий гарнизон. Феодор выказал недюжинную энергию и усиленными переходами в десять дней привел свою армию из Адрианополя в Серее, В Ропельском дефиле на Струме он разбил болгар в ночной атаке, причем погиб Драгота, бывший начальник Мельника, передавшийся болгарам. Феодор перешел в Македонию, взял Водену, Велес, Прилеп. На возвратном пути в Родопы греческая армия терпела лишения и потери среди безводных скал. Царь Феодор показал себя полководцем решительным и упорным в преследовании своих целей. Только крепость Цепина, или Чепена, в Родопах оставалась в болгарских руках. Эта крепость у Книшавы в западных Родопах, среди гор и трясин, господствовала над долиною нынешнего Татар-Пазарджика и над путями из Софии и Филиппополя в Македонию через Вельбужд (ныне Кюстандиль).*

Выступив против нее зимою, Феодор едва не погубил свое войско среди снежной равнины. Его военачальники-греки, а также вожди наемных латинян и половцев советовали вернуться в Адрианополь, но царь настоял на походе к крепости Стенимаху, поближе к Чепене. Из Стенимаха он еще раз пошел на Чепену и опять едва не погубил войско в снежных горах и дремучих лесах. Тогда только он уехал в Малую Азию. Из осторожности или по недоверию к своим полководцам из архонтов Феодор запретил в свое отсутствие вступать в бой с болгарами.

На родине Феодор немедленно стал систематически замещать аристократов людьми незнатными; «... знатным, — говорил он, — довольно их славы и знатности. Слуги должны быть послушными и верными; они должны любить лишь своего господина».

И Феодор II действовал круто. Высшую придворную должность протовестиария он отнял у знатного Ра у ля и вручил своему незнатному другу детства Георгию Музалону в награду за успешное регентство в отсутствие царя. Феодор осыпал Музалона почестями и женил его на Кантакузине, племяннице Палеолога. Братьев Георгия Музалона он также выдвинул на первые места. Аристократия роптала, и Акрополит отозвался о новых сановниках как о «людишках, не стоющих и трех оболов», как о лжецах

* О ее развалинах ср.: П. А. Сырку. Старинная Чепинская крепость у с. Доркова и два византийские рельефа из Чепина (в Болгарии). Византийский Временник, V, 1898, стр. 603—617, с табл. (рельефы апостолов Петра и Павла).

 

 

584

и плясунах, воспитанных в играх и песнях. И самого почтенного Акрополита царь заставил участвовать в царских развлечениях против воли и даже дал ему какую-то новую кличку.

Власть должна опираться на деньги. Феодор забыл прежнее философское презрение к деньгам. «Все удивляются, — писал он Музалону, — как я переменился. Тебе это не смешно? В философии я более не нахожу ни очарования, ни даже интереса. Прелесть лишь в богатстве, блеск лишь в золоте и драгоценных камнях». Строгий Влеммид не преминул упрекнуть царя в корыстолюбии и равнодушии к беднякам. Феодор ответил замечательным письмом об идеалах царя. Удел царя, — писал он, — защищать от врагов, а для мудрых царей изряднейшим и честнейшим уделом является истина, рассудительность и справедливость. Ты для нас самый искренний друг, а через нас и для империи; правда, было время, когда последнее не имело места. Затем царь начинает свою апологию, убийственную для его хулителей. Нужно выбирать, — пишет он, — между интересами государства и разумной справедливостью, с одной стороны, и мотивами человеколюбия, с другой; если отнять у людей суд, что станет с государственным управлением? Ты настаиваешь, чтобы царская справедливость уступала неразумным обладателям власти, дарованной им разумно моим родителем. Деятельность его имела целью истинное познание интересов родины и справедливый суд в отношении к подданным. Посмотри на страну тривалов [Сербию], на область Эпидамна [Эпир], на Триполис [сирийский], Родос и Пафлагонию, измерь расстояния и изучи соседей, припомни, каковы были битвы, козни, столкновения. Нужно ли держать столько войск или нет? Если нужно, то дай суммы на наем и содержание флота и на жалованье войскам, раз ты признаешь, что нельзя их брать со страны, ради которой ведется борьба. Золота, драгоценностей, серебра у нас незаметное количество в совокупности; и если ими покрывать военные расходы, то скоро ничего не останется; и, введя дурной обычай в страну, станешь взыскивать от одной потребности до другой, да и не получать (дохода, — ред.), и ущерб будет велик. Как же нам поступать? Смотреть молча, как обессиливается государство? А станем мы говорить, будем осуждены мудрецами (вроде тебя). Разве на излишние расходы требуем мы золота? Тратим ли его на охоту, на пиры, на неумеренные попойки, на беспутную невоздержанность или на ненавистные новшества? Какая существует для нас забава или высшее занятие? Мы во цвете лет состарились душою. На восходе солнца, проснувшись, мы посвящаем свои заботы солдатам, а когда солнце поднимется—более высокому делу, приему послов; далее мы делаем смотр войскам, в полдень — рассмотрение текущих дел (по гражданскому управлению), и мы едем на лошади разбирать тяжбы лиц, не имеющих доступа внутрь дворцовых ворот. Когда солнце склоняется к закату, я исполняю решения склоненных предо мною (утверждаю предста-

 

 

585

пленные приговоры), на закате же, так как душа связана с материей, должен я естественно вкусить пищи и тогда не переставая говорить о нашем уделе; а когда солнце уйдет за берега океана, мы печемся о делах, касающихся походов и снаряжения. Что праздное мы делаем? За что бранят нас? Мы бодрствуем и благодарим бога, поставившего нас не по заслугам опекать многих. Вражья сила бушует, и народы ополчаются на нас. А кто нам поможет? Перс [иконийский султан] как поможет эллину? Итальянец особенно неистовствует, болгарин тоже самым очевидным образом, а серб угнетается и унывает, он то наш, то нет. Только эллинский народ сам себе поможет; обходясь собственными средствами. Решимся ли мы урезать войско или средства на его содержание? В обоих случаях мы лишь поможем врагам. Это вот истинная правда.

Так рассыпается царь в красноречивых уверениях в своей преданности интересам церкви и своему царственному долгу. И Феодор был прав. Покоя от врагов и ему не было. В ту же весну 1256 г. ему пришлось выступить против болгар. Михаил Асень с половцами вторгся во Фракию и опустошил ее до Дидимотиха. Оставленные Феодором знатные начальники Мануил Ласкарь и Маргарит, вопреки царскому запрещению, выступили против половецкой конницы и были наголову разбиты; Ласкарь ускакал, прочие архонты попали в плен. Узнав о том, Феодор в один день прошел с войском 400 стадий и прибыл к Болгарофигу. Болгары бежали при его приближении; часть их под Визою была рассеяна и перебита. Михаил Асень решил просить мира и подослал для переговоров «русса Ура» (Акрополит) или «князя руссов» (письмо царя Феодора). Этот греческими историками не названный по имени русский князь, как теперь разъяснено, был ни венгерский Урош, ни сербский король Урош, но действительно русский князь Ростислав, сын св. Михаила Всеволодовича Черниговского; в молодости он воевал из-за Галича, затем женился на дочери венгерского короля и управлял с титулом бана Славонией и дунайской областью Мачвой, включающей в себя область Белграда и северную Боснию. Ростислав выдал свою дочь за болгарского царя Михаила Асеня (а другую за чешского короля Пржемысла Оттокара II) и стал играть большую самостоятельную роль в болгарских делах.* Переговоры князя Ростислава с греками закончились уступкою Феодору не только всех земель, только что захваченных сыном Иоанна Асеня II, но и Чепены, которую греки никак не могли взять. Царь Феодор был восхищен своим успехом, оповестил о нем своих подданных в восторженных выражениях как о новом подвиге эллинской доблести и даже подарил

* Ср.: С. Jirеčеk. Archiv für Slav. Philol., XXI, 1899, S. 622 и сл. f.f.; Г. Баласчев. «Минало. Болгаро-македонско научно списание», год. II кн. 5 и 6, София, 1911, стр. 7—10.

 

 

586

Ростиславу 20 000 подарков: коней, кусков материи я т. п. Но через месяц царю донесли, будто бы Михаил Асень отказался признать договор, заключенный от его имени Ростиславом и скрепленный взаимною присягою сторон. Такое известие вывело царя Феодора из себя; его раздражение обрушилось на редактировавшего договор Акрополита; последний к тому же часто критиковал царские распоряжения и враждебно относился к временщику Музалону. Теперь, придравшись к насмешливому ответу Акрополита на царские упреки, Феодор приказал избить палками в своем присутствии этого заслуженного советника, друга царской семьи и бывшего своего воспитателя. Эту сцену рассказал потомству сам Акрополит во всех ее возмутительных подробностях. Скоро впрочем царь раскаялся, посылал неоднократно за Акрополитом, не выходившим несколько недель из своей палатки, где он проводил время за чтением. Феодор был рад, когда Акрополит наконец явился, и указал ему прежнее место рядом с собою. Акрополит пострадал не только лично за себя, но и как представитель оппозиции режиму сына Ватаци. Каждый поход оставляет в душе Феодора горькое чувство к знатным и старым советникам и начальникам. Нервное настроение царя, переутомленного и неуравновешенного, росло и сказывалось признаками надвигавшейся болезни.

Пока Феодор шел от успеха к успеху. На пути в Салоники он встретил жену и сына эпирского деспота Михаила, посланных, чтобы свадьбой завершить давнишнюю помолвку этого наследника эпирского царства с дочерью Феодора. Михаил боялся силы никейского царя, и Феодор этим воспользовался беззастенчивым образом: он задержал жениха и его мать и вынудил у деспота уступку Сервии (ныне Серфидже) и даже Диррахия (Дураццо, Драча), столь важного для западных греков. Тогда лишь молодой деспот Никифор и царевна Мария были повенчаны в Салониках патриархом Арсением.

Феодор был на верху своей славы. После мира с болгарами кто мог ему угрожать? С константинопольскими латинянами бывали стычки на Вифинском рубеже; в руки греков попадали знатные пленные, о которых хлопотали папские легаты, по жалобе константинопольского латинского патриарха Джустиниани. Но много латинян служило грекам. В войске Феодора было, вероятно, не менее латинян, чем под знаменами Балдуина II. Папа Александр IV, преемник Иннокентия IV, давшего новое направление папской политике курии на Востоке, потребовал от латинян прекратить междоусобия: положение империи Балдуина было отчаянное, ч сам папа был поглощен борьбою с Гогенштауфенами в южной Италии. Папа даже был вынужден для спасения латинского дела на Востоке повторить примирительные предложения никейскому двору, несмотря на недавний отказ Феодора на подобные предложения со стороны Иннокентия IV. В 1256 г. з Никею был отправлен епископ Чивитавекии. Ему была дана

 

 

587

инструкция не сразу соглашаться на все уступки Иннокентия, но попытаться достигнуть лучших условий для курии. Однако папский посол так и не увидел Никеи. В македонском городе Веррии его встретили посланные Феодора с отказом царя от переговоров даже на почве предложений Иннокентия. Акрополиту было поручено даже не пропускать папского посла далее, но, кажется, последний все-таки повидал царя в Салониках. Феодор вовсе не считал нужным вести с курией политические переговоры. Ни о каком подчинении Риму он не хотел и слышать и в противоположность своему отцу он считал переговоры с папой чисто церковным делом. Он писал папе и кардиналам, что соединение церквей могло быть достигнуто лишь на почве взаимных уступок латинской и греческой церквей, путем устранения крайностей в их взаимных разногласиях и возвышенного, искреннего стремления выяснить церковную истину. Притом Феодор Ласкарь требовал для себя, по примеру римских императоров, права созвать церковный собор, председательствовать на нем и иметь решающее слово относительно церковных разногласий. Эту точку зрения он высказал в послании к епископу Котроны (в южной Италии) об исхождении Св. Духа. Положительно, никейский царь сознавал себя равноправным Юстиниану. Его отец Иоанн Ватаци готов был отказаться от таких устарелых претензий ради Константинополя и реальных политических выгод; сын же был уверен, что возьмет древнюю столицу и без папской помощи силою победоносного эллинского оружия. Сверх того Феодор имел столь высокое представление о царской власти, унаследованной им от отца, что ему и в голову не приходило поступиться в пользу папы царскими исконными прерогативами, освященными прошлым; и Феодор чувствовал себя главою эллинизма, о чем напоминал при всяком удобном случае; православие для него было национально.

При таком принципиальном противоречии римской католической доктрине переговоры между Феодором и папой не имели никакой надежды на успех, тем более, что папа Александр не был таким выдающимся политиком, как его предшественник. Лишь смерть Феодора могла очистить почву для дальнейших сношений курии с Греческой империей.

В Салониках царь Феодор сознавал себя вершителем судеб всего эллинизма и даже его ближайших соседей. Счел ли он момент удобным, чтобы расправиться с внутренними врагами, с ненавистной знатью, героемкоторой являлся Михаил Палеолог? Последний в сане великого контоставла (конюшего) командовал войсками на Вифинском рубеже. И вот он получил известие, конечно от своих сторонников или родных при дворе, что царь собирается его ослепить. Михаил был человеком решительным и немедленно спасся бегством к сельджукам.

Шаг этот был смел лишь в отношении опасностей на пути, но Михаил играл почти наверняка по отношению к царю. Михаил бросил ему вызов

 

 

588

со стороны партии знатных архонтов. Акрополит, по-видимому, знал о бегстве Палеолога независимо от царя. За Михаилом стояли враги личного режима царя и его временщиков Музалонов. Царь Феодор тотчас же почувствовал всю тяжесть этого удара. Между ним и Акрополитом произошел любопытный разговор. «Знал ты о том, что случилось?» — спросил царь. Акрополит, конечно, отрицал. «Как твое мнение, пойдет ли великий контоставл с мусульманами на наши земли?»—«Никак этого не ожидаю от него, — ответил Акрополит, — я знаю образ мыслей этого мужа и его любовь к ромзям». — «Зачем тогда он убежал от наших?» — «Потому что ты, царь, не однажды и не дважды, а тысячи раз угрожал ему и гневался и в присутствии многих говорил, что пошлешь ослепить его; он о том услышал, испугался и спасся от казни бегством». — «А почему, — возразил царь в духе Платонова диалога «Критон», — почему Михаил не остался верным своим, даже если бы ему пришлось претерпеть, предпочтя несчастье со своими счастью на чужбине?» — «Не свойственно человеческой душе, — ответил Акрополит, — терпеть беды и несчастья. Некоторые может быть были бы в состоянии, кто покрепче и равнодушнее к жизни; но бояться за свою жизнь и ожидать увечья тела никто не выдержит и всякий убежит от беды, как может». Собеседники замолкли. Затем Акрополит уверил царя, что Палеолог лишь заручится посредничеством султана и вернется под гарантией безопасности, т. е. поступит по обычаю, как делали в подобных случаях не только архонты, но и члены дома Комнинов.

В этом разговоре столкнулись две точки зрения. Феодор воплощал в себе новую идею национального государства, которому принадлежала личность подданного вполне; Акрополит же развивал идеи архонтов, отстаивавших свою личность и интересы, не отступая перед иностранным вмешательством. Феодор, хотя и ссылался на Платона, но перерос свою среду; Акрополит же был представителем этой знатной среды, властелей, вскорости погубивших и Византию и христианские Балканы. За властелями была сила социальных условий и крупной собственности, укрепленная западными феодальными взглядами, они сознавали себя здравыми реалистами в политике; но лишь национальное государство на новых началах могло спасти эллинизм при встрече с военной, теократической и вместе с тем глубоко народной организацией турок. Между царем Феодором и его старым воспитателем Акрополитом лежала целая пропасть, и дело царя, судьбы народной династии Ласкаридов и тогда уже были безнадежными.

Палеолог чувствовал за собою почву и силу настолько, что, убегая, разослал начальникам крепостей приказ охранять порученное им государственное достояние и подписался даже званием великого контоставла. Ограбленный в дороге турками, он был с честью принят иконийским султаном Рукн-ад-дином Кылыч-Арсланом IV (1257—1267 гг.) и назначен

 

 

589

начальником христианского отряда на службе у сельджуков. Михаил даже ставил свои условия, соглашался воевать лишь с татарами.

В это время в Передней Азии совершились события мировой важности, отразившиеся на судьбах сельджукского Иконийского султаната и — косвенно — на политике Никей скоро царства. Младший брат монгольского великого хана Менту, Хулагу, получил для завоевания мусульманский Запад. Проект этот зародился в китайских и христианских (несторианских) кругах двора наследников Чингис-хана, но был усвоен как национальная программа турецким элементом Туркестана. Между монгольскими владениями Менгу и Хубилая, с одной стороны, и проектированным царством. Хулагу в еретической Персии, Сирии и на землях издавна отделившихся сельджуков они, чистые турки, от Ферганы до Волги рассчитывали основать национальное великое государство на развалинах державы шахов Хорезма; и вместе с тем эти националисты Туркестана желали преобразовать закон (ясак) Чингис-хана на правоверных мусульманских началах, на шариате. Эту программу имел и великий Тимур в следующем, XIV в. * Предлогом для похода Хулагу была избрана карательная экспедиция против крайних шиитских сектантов исмаилитов-ассасиннов, утвердившихся в горах северной Персии, в районе Казвина,

В 1250 г. Великий хан приказал по всей монгольской армии отрядить от каждого десятка по два воина для экспедиции Хулагу; из Китая была вызвана тысяча специалистов по управлению осадными машинами, метанию горящей нефти и стрельбе из арбалетов; воинов сопровождали их семейства, и последним выдавался паек; заранее чинились мосты, расчищались дороги, готовился фураж и провиант по 1000 фунтов муки и по меху вина на воина.

Менгу наказывал своему брату Хулагу: «Ты подчинишь обычаям и ясаку Чингис-хана Иран и страны до конца Египта и будешь спрашивать совета у твоей жены Докуз-хатун». А она была внучка «священника Иоанна», покровительница несторианского элемента в монгольской державе; благодаря ей ежедневно строились церкви во владениях внуков Чингисхана, у ворот ее «орду» была походная церковь и звонили в колокола (Рашид-ад-дин). Главный генерал войска Хулагу был христианин Кит-Бука. Неудивительно поэтому, что при отправлении полчищ Хулагу послы Великого хана прибыли к христианнейшему французскому королю Людовику Святому, находившемуся тогда на Кипре. Повелитель Азии предлагал

* Различные тюркские (турецкие) народы Передней и Средней Азии никогда не были и не сознавали себя единым народом; у них не было и не могло быть в XIII— XIV вв. и национального сознания, «национальной программы» и планов создания великого национального государства», приписываемых им Ф. И Успенским. Источники ничего не говорят о существовании «национальных» планов или пантюркистских идей у тюркских народов той эпохи, равно как и у Тимура. (Ред.).

 

 

590

королю-крестоносцу разделить всю вселенную, предоставляя Франции Иерусалим и Сирию. Людовик не понял важности момента и вместо решительного согласия послал Великому хану в Каракорум походную церковь с причтом и монаха Рубруквиса для переговоров. Рубруквис, блестящий писатель, оказался плохим дипломатом, он затерялся в толпе послов и государей, наполнявшей ханский двор, и ничего не устроил. Людовику пришлось скоро раскаяться в том, что он не дал Менгу должного ответа: он получил письмо, где Великий хан трактовал его уже как вассала. Людовик упустил момент и спас ислам на Переднем Востоке от верной гибели.

Спасаясь от наступающих монголов Хулагу, турецкие мусульмане, остатки полков последнего хорезмшаха (государя Хорезма, поздней — Хивы) Джелал-ад-дина и кыпчаки (половцы) бежали в Египет. Эти фанатические воины дали перевес мусульманскому оружию и скоро разбили французских крестоносцев в Египте; Жуанвиль описывает их знамена китайского образца, с кружевами, и копья с конскими хвостами, казавшимися французам головами дьяволов.

Непобедимым потоком обрушились полчища Хулагу на Персию, раздавив еретиков-ассасинов, далее на Месопотамию, Сирию, все сокрушая на своем пути. В 1258 г. сдался знаменитый Багдад, и последний халиф Мустасим с детьми и всем духовенством вышел навстречу Хулагу. Изнеженные багдадские горожане бросали оружие и выходили за ворота, где монголы резали их беспощадно. Халифу было указано жить рядом с несторианским патриархом-католикосом и буддийскими ламами; скоро и халифа зарезали вместе со всем родом Аббасидов, кроме юного Мубарека. Затем монголы нахлынули в Сирию, взяли Алеппо и Дамаск; и здесь, в стране мусульман-фанатиков, монгольская ханша Докуз-хатун начала строить христианские церкви. Но через 2 года, благодаря близорукости латинян, подняла голову мусульманская реакция. Египетские мамлюки, выходцы из Хорезма и Кыпчака, перешли в наступление. Под начальством кыпчакского тюрка Бейбарса они разбили монгола-христианина Кит-Бука в Палестине (1260 г.), разбили сыновей армянского царя, славного Хетума, или Хайтона (1266 г.), уже по смерти хана Хулагу (1265 г.); изгнали латинян из последнего их убежища — приморской Акры (1291 г.). Еще важнее было обращение египетскими проповедниками брата Батыя в мусульманство. С этой стороны, от Кыпчака и Сирии, началось разложение державы Чингис-хана; изгнанные из Сирии персидские монголы ополчились на мусульманскую Золотую Орду.

Одновременно несторианство за Каспийским морем быстро пришло в упадок. Оно держалось лишь кое-где в городах. Не видно было более христиан и в армии монголов. Хотя монгольская церковь официально была представлена на Лионском соборе 1272 г. и в 1287 г. уйгурский монах

 

 

591

Раббан Саума прибыл в Париж; хотя католическая миссия работала планомерно в Китае с половины XIII в. и основала пекинскую архиепископию с рядом викарных епархий, тем не менее можно сказать, что само католичество нанесло несторианству последний удар своей непримиримостью. Византия, теперь уже слабея, стояла вновь лицом к лицу с массой мусульманства, настроенного агрессивно, как во времена арабских завоеваний.

Турки-сельджуки, давнишние отщепенцы от массы турецко-татарских родичей, в сильной степени подверглись влиянию греческого мира. Несмотря на то, что их образованность, податная система, искусство (постройки Ала-ад-дина) оставались персидскими, их армия, двор их султанов, политика в значительной степени утратили прежнюю самобытность. После же монгольского завоевания при Бачу-нойоне двор управлялся монгольскими наместниками, ставившими малолетних ханов, податная система и государственное хозяйство стали монгольскими, они зависели даже от отдаленного Каракорума, и монгольское национальное войско заменило пеструю армию времен Гийас-ад-дина с ее французскими полками, но впрочем не сразу. При Ласкаридах султаны Рума опирались и на христианские полки. Последние султаны, среди которых были люди энергичные, пытались получить помощь из Крыма; но их старание поддержать единство распадавшегося государства было безнадежно, и они были в сущности наместниками ханов-монголов персидских; один из них, Масуд, получил в управление Сивас, Эрзинджан и Эрзерум. На пороге XIV в. султанат Рум прекратил свое существование и по имени. Но и господство монголов не было прочно в столь отдаленной окраине. Быстро на развалинах Иконийского султаната возникли молодые местные династии. Выделилась нынешняя восточная Анатолия (Эрзинджан, Эрзерум, Кайсарие, Сивас, Нигде и др.), где в XIV-XV вв. были свои династии; в западной Малой Азии появился еще в XIII в. ряд вассальных, часто лишь номинально, турецких государств, названных по имени владетельных домов: Караси (Мизия), Сарухан, Айдин (Лидия), Ментеше (Кария), Караман (Ликаония), Кызыл-Ахмедли (Пафлагония), Османы (Фригия Эпиктетская) и др.

Отношения между Никеей и Конией ко времени Феодора определялись общим страхом перед монголами. Когда султан Кей-Хюсрев еще при царе Иоанне Ватаци был задушен своими эмирами, сыновья его Рукнад-дин Кылыч-Арслан и Изз-ад-дин Кей-Кавус своими междоусобиями только усилили зависимость от монголов, оба были вызваны ко двору Хулагу-хана и получили из рук хана: Рукн-ад-дин — восточную половину, а Изз-ад-дин — западную с Конией; имел удел и третий брат (Кей-Кубад), чеканивший свое имя на монетах. Вместе с ними приехал в Рум и ханский наместник для всего султаната Муин-ад-дин Сулейман Перванэ. Получается знакомая нам картина: уделы по ханскому ярлыку и татарский

 

 

592

наместник, общий для всех. Изз-ад-дин Кей-Кавус желал восстановить единовластие, и когда хан потребовал его к ответу, он предварительно засадил Рукн-ад-дина в крепость. Татары не замедлили показать Изз-ад-дину свою силу, и, спасаясь от них, Изз-ад-дин приехал к Феодору Ласкарю в Сарды, прося помощи. Никейский царь был связан договором, заключенным с султаном еще при царе Ватаци, а Феодор подтвердил этот договор при воцарении. Он и теперь дал Изз-ад-дину помощь, но лишь в виде небольшого конвоя, всего 400 всадников, и отказался вмешаться в дела султана, опасаясь татар. Мало того, когда Изз-ад-дин подарил ему старые греческие города Лаодикею и Хоны с соседними крепостями, то Феодор поспешил вернуть их Изз-ад-дину, поняв, насколько этот дар опасен ввиду претензий татар на территорию подвластного им Иконийского султаната.

И Феодору удалось уберечь свое царство от татар. Сделал он это не только укреплением границ по примеру отца, где у него был ряд крепостей, богато снабженных провиантом и оружием, не только воздержанием от всякого вмешательства в дела иконийского султана и в политику государств Передней Азии, но и поддерживая с монголами дружественные сношения, причем не отступал перед традиционными хитростями византийского двора. Когда монголы прислали к нему посольство, Феодор велел встретить их на границе, везти во что бы то ни стало по самым трудным дорогам и горным тропам, недоступным для войска, и принял послов в виду собранных полков, закованных в латы, в присутствии богато разодетых придворных, проходивших перед татарами по несколько раз, чтобы их казалось побольше; сам Феодор сидел на высоком троне, осыпанном драгоценными камнями, держал в руке меч, и по бокам стояли вооруженные великаны; послов не подпустили близко, и Феодор промолвил суровым голосом лишь несколько слов.

После свидания Феодора с султаном в Сардах проживавший у сельджуков Михаил Палеолог возвратился в Вифинию, получив от царя письменное обещание безопасности, и был восстановлен в прежних должностях. Со своей стороны он дал торжественную присягу в верности царю и его потомству. Михаил был силой, с которою надлежало считаться царю. Однако его спешили убрать, послать на Запад. Как раз было получено известие о вторжении в Македонию эпирского деспота (см. гл. 3 отд. VIII). Царь дал Палеологу незначительный отряд плохого войска и послал его на Запад в качестве ответственного главнокомандующего, поручив ему однако действовать в согласии с главою никейского духовенства на Западе, епископом Диррахия (Драча), из рода верных Никее евбейских архонтов Халкуци.

Палеолог и в неблагоприятных условиях показал себя. Ему пришлось бороться не только с Михаилом Эпирским и Урошем Сербским, но

 

 

593

и с неспособностью царских воевод. Один из них, скутерий Кавлей,* был разбит сербами наголову под Прилепом; но сам Палеолог разбил отборный передовой полк эпирцев, причем был убит командовавший полком сын деспота. Тем не менее дело никейцев казалось проигранным. Деспот взял сильно укрепленный Прилеп благодаря измене горожан, и вместе с крепостью в его руки попал сам наместник Феодора, известный нам Акрополит. За верность своему царю он был закован в цепи. Многие же из подчиненных ему начальников, как знатный Нестонг, Кавлей и другие, передались деспоту. Палеолог действовал энергично, брал город за городом, и благодаря его влиянию в настроении архонтов Македонии произошел поворот в сторону царя. Но самые успехи Палеолога и его влияние на изменников-архонтов только разожгли подозрения никейского двора. Михаила обвинили в колдовстве против царя: его, видимо, нужно было погубить, а улик не было. Придворный Хадин был прислан в Салоники схватить Палеолога. Последний советовался с упомянутым епископом Халкуци, выгнанным эпирцами из Диррахия: в чем его вина и как ему быть? Молились в церкви всю ночь, а на утро за литургией епископ услышал произнесенное неведомым голосом и непонятное слово Марпоу (μαρπου) и истолковал его как начальные буквы слов: «Михаил самодержец ромэев Палеолог вельми прославится».

Палеолог не оказал никакого сопротивления посланцу царя. Когда его привезли ко двору, Феодор не хотел даже видеть своего врага. Палеолог долго томился в тюрьме. В это время с царем случился тяжкий припадок болезни, кажется апоплексический удар, и дело Палеолога было отложено. Болезнь царя приписывалась навождению. Придворные клеветники работали, и пострадало много лиц; лишь против любимцев Музалонов царь не слушал клеветы. Заподозренных не судили правильным судом, но подвергали варварскому испытанию раскаленным железом. Вынесших пытку царь женил на знатных невестах, желая примирить их с собою. Даже племянницу Палеолога не пощадили. Ее обвинили в чарах против мужа, за которого царь ее выдал против воли. Ее муж оказался неспособным к сожитию, а ее за это посадили в мешок, наполненный живыми куницами, которые ее терзали. Смертная болезнь приковала царя к постели. Сначала он еще пробовал садиться на коня или на трон, но скоро силы совсем оставили его, и, изнуренный, полумертвый, проводил он дни и бессонные ночи, мучась подозрениями. Томился в тюрьме и Палеолог, ожидая гибели.

Тяжело было умирать Феодору. Правда, его царство процветало и богатело; на Востоке ему не угрожали ни сельджуки, ни бессильные

* Георгий Акрополит называет его Ксилей ( σκουτέριος Ξυλέας). Ср.: G. Akrοpοlitae. Opera I. Lipsiae, 1903, гл. 70 (ed. A. Heisenberg.). (Ред.).

 

 

594

латиняне Константинополя, и он сумел уберечь подданных от татарского нашествия; папы он не боялся; болгарский царь Тих получил руку царской дочери Ирины и даже прислал для верности свою прежнюю жену; болгарский претендент Мица сдал грекам Месимврию и переселился на земли Феодора в Троаде. На Западе эпирский деспот и изменники архонты должны были смириться. Главного из архонтов, главу предполагаемого заговора — ненавистного Михаила Палеолога, — царь держал у себя в тюрьме. Но расправиться немедленно с ним не могли, очевидно. Умирающий царь сознавал, что Палеолог не простит своих обид, расплатится по смерти царя; царь и ранее подозревал, что архонты погубят личный режим Музалонов, погубят его 8-летнего сына, погубят державу Ласкаридов, которую он, Феодор, не уберег, хотя ей отдал все силы.

Клика Музалонов требовала новых казней выдающихся лиц; патриарх Арсений скрепил приговоры авторитетом своего сана. Лишь однажды царь внял независимому голосу Влеммида и отменил казнь невинного. Но ослеплен был Феодор Фили, дипломат и верный слуга царя; пострижен в монахи знатный Комнин Торник, родственник Палеолога; брошен в тюрьму полководец Алексей Стратигопул (впоследствии взявший Константинову столицу), а его сын был ослеплен; начальнику царской канцелярии Алиату отрезали язык, пострижен был первый придворный чин, паракимомен Загароммати.

Царя мучила совесть за погубленных. Чувствуя близкий конец, он просил патриарха отпустить ему письменно грехи. Арсений и весь синод немедленно подписываются; но Влеммид, враг Музалонов, сказал царю: «Если господь сковал, то как служитель его разрешит узы? Бог тебя оставил», и Влеммид отряс прах у ворот дворца умирающего Феодора. Царь исповедался у избранного им митрополита и у патриарха, горько плакал, повторяя: «Оставил я тебя, Христе!». Он принял схиму и скончался в августе 1258 г., процарствовав менее 4 лет. Похоронили его рядом с отцом в царском монастыре в Сосандрах.

Замечательная личность Феодора II вызвала разноречивые отзывы современников и ближайших потомков. Беспристрастных мнений почти нет. Некоторые писатели, как современник Акрополит и Никифор Григора, воздержались от его общей оценки; но осуждение сквозит на каждом шагу у Акрополита, не ладившего с новым лютым режимом и временщиками Музалонами. Акрополит даже забыл, что он был всем обязан родителям Феодора, и одним из первых изменил его малолетнему сыну, впрочем, может быть, из соображений государственной пользы. Несколько позднейший писатель Пахимер отдает Феодору должное, хотя и писал при Палеологах. «Рожденный от царей, Феодор, — по словам Пахимера, — был воспитан, чтобы быть царем. Он не сравнился со своим отцом по мудрости, проницательности и твердости во взглядах; зато он обладал энергией,

 

 

595

благородным воинственным характером своего деда [Феодора I Ласкаря] и щедростью своей матери. Он любил просвещение и поощрял образованных людей. Он располагал значительным образованием, и его красноречие было скорее природным даром», И в области внутренней политики Пахимер одобряет Феодора за то, что он назначал на высшие должности способных людей, невзирая на их происхождение. По мнению анонимного историка, бывшего спутником умершего царя в походах, Феодор не имел себе равных между монархами по покровительству просвещению. «Многие удивляются его несравненной любви к знанию и мудрости, другие — его искусству военачальника и храбрости, которыми он поразил всех своих врагов. В самом деле, и его соседи персы [т. е. сельджуки] пришли вместе со своим государем на поклон и с дарами; и даже арабский князь [из других источников не известно об этом факте] прислал ему ценные дары ... Иные, наконец, прославляют его за щедрость и великодушие, ставя его выше отца».

Отдавая должное личной талантливости Феодора, история отнесется со смешанным чувством к нему как к государю. Его недостатки нам виднее — благодаря его переписке и другим трудам и потому, что его недолгое правление было лебединой песнью Никейского царства, временем его наибольшего блеска, приковывавшего взоры современников, тогда как время его отца и деда остается сравнительно в тумане и рано окуталось легендой. Феодор II получил от отца крепкую власть и умер среди внутренних врагов его державы; любил войну, усилил армию, провел почти все время в походах, но лишь с трудом уберег отцовское наследие, и то благодаря междоусобице между болгарами и сельджуками, к тому же разбитыми полчищами монголов; Константинополя он не взял и не осаждал, несмотря на крайнюю слабость и нищету правительства Балдуина, несмотря на счастливое соотношение политических сил в Италии, где шла решительная борьба папства с Гогенштауфенами, несмотря на ожесточенную борьбу Венеции с Генуей в водах Леванта. С папой Феодор не считался и необычно ярко провозгласил идею национального греческого единства, но, в сущности лишь обороняясь против внешних и внутренних врагов, он в этой борьбе быстро истратил свои силы и впал в мрачное отчаяние. При всем том он был талантлив во многом, неутомим, решителен и осмотрителен на войне, ревностно относился к своему царственному долгу, высоко держал знамя православного государя и был верен своим просвещенным идеалам, переросшим свой век. Но не было у него — или под влиянием болезни не стало—той сдержанности и того понимания осуществимых задач, которыми его отец достиг прочных успехов. Между тем это было главное в его положении, при борьбе с аристократией. Не говорим уже о подозрительности и жестокостях, омрачивших конец его правления.

 

 

596

Заветной целью Феодора было создать национальную «эллинскую» армию, «подвижной город, охрану прочих городов». Он отдавал этому любимому делу свое время и силы; он зачислил в строй дворцовую челядь, сотни доезжачих и сокольников, он сократил царские щедроты наперекор своему широкому характеру; тратя на армию казну, собранную в крепостях Астицы и Магнисии, он, по-видимому, и на население возложил большие тяготы, строже взыскивая подати и недоимки. Одновременно он стеснял свободу действий военачальников, выдвигал незнатных, уменьшил жалованье и льготы наемного корпуса латинян, привыкших возвышать свой голос. Недовольные элементы в армии стали опорою Михаила Палеолога, и может быть поэтому Феодор давал Михаилу, посылая его на запад, не латинян, но пафлагонцев и греков, хуже вооруженных, но более верных. И в недрах армии, как в государстве, нивелирующие тенденции Феодора обострили отношения и усилили ряды врагов созданного им режима.

В лице Феодора государь и писатель нераздельны. Следует лишь различать юные и зрелые годы. Большинство его писем и иных литературных трудов написаны до воцарения. Бремя царских обязанностей не только поглотило Феодора (хотя он писал и в походной палатке), но изменило его взгляды и скорее обострило его антипатии.

Феодор прежде всего — человек симпатий и антипатий. Ни в том, ни в другом не знала меры его увлекающаяся, поэтическая, болезненная натура. Чрезмерно преданный друзьям, особенно Георгию Музалону, он преследует врагов и бичует их пером, не соблюдая подобающей царю сдержанности. Он и в юности отличался насмешливостью и писал сатиры, и довольно грубые, на своих учителей. Неровным, неспокойным был Феодор и в жизни. То предавался отчаянью — по смерти юной жены не хотел никого видеть и не мылся даже, — то неудача второстепенных военачальников выводила его из равновесия, и он подозревал всех в измене; то он пел дифирамбы прекрасной Никее, славному отцу, Фридриху Гогенштауфену, своим собственным победам — и повсюду среди книжной риторики у него сквозит искреннее повышенное чувство.

Феодору ставили в вину его непостоянство. Между тем у него было постоянство, именно в отношении нескольких идей, которым он служил беззаветно. У него был исключительный энтузиазм к идеалам национальной эллинской культуры, которые он усвоил с юности. Идеалы Феодора переросли свою эпоху. Будь они осуществлены, судьба эллинизма могла быть иной. Но требовалось долгое время, выдержка и осторожность, которых у Феодора нехватило; и та революция, которая снесла династию Ласкаридов, погубила и идеалы, которые Феодор поставил перед собою и проводил в жизнь весьма ясно и слишком круто.

 

 

597

Его идеи лишь отчасти были взяты из книг, из античных представлений о роли эллинизма и об обязанностях совершенного монарха, по Аристотелю и Платону. Корни их лежали в истории Никейского царства в условиях тяжкой борьбы греческого народа за существование. Из книг Феодор почерпнул преклонение перед древней, античной славой греческой нации. Его знамя — не ромэйская, обезличенная в национальном отношении, средневековая империя Комнинов, но античное прошлое эллинизма как путь к новому будущему. Он был на своем троне первым глашатаем политического ренессанса эллинской нации, и голос его прозвучал одиноко. Преобразование государства на новых началах было мыслимо лишь на почве крупных перемен в социально-политическом строе, но на пути стояла земельная и служилая аристократия, с которой Феодор не справился. Но он, по-видимому, ясно распознал врага и боролся безнадежно до конца. У писателей XIV—XV вв. там и сям мелькают туманные и несмелые мысли о необходимости социального и политического преобразования; из этого не вышло ничего. Лишь один царь Феодор мог высказываться до конца и пытаться вывести народ на новый путь национальной монархии; но это после аристократической революции, погубившей его дело и династию, было уже поздно. Грекам пришлось ждать возрождения до XIX в., когда аристократия их давно уже погибла под игом турок.

Греческий язык Феодор любит «более дневного света». Эллинское просвещение он поддерживает и распространяет, не только поощряя ученых, жертвуя на библиотеки, учреждая и расширяя школы в Никее, но и своим примером, являясь прирожденным писателем на троне и открыто гордясь этим. Феодор — достойный сын своей матери, поддерживавшей в Никее и Нимфее просвещенные традиции старого константинопольского двора. В просвещении он видит национальный долг, обязанность перед прошлым и будущим народа. Жалуясь на нелюбовь молодежи к наукам, царь пишет: «Философия принадлежит грекам, а ныне они ее выживают, как иностранку. И поэтому уйдет она к варварам и прославит их. Вся былая духовная нищета последних падет на ее гонителей. Она станет врагом нашим и ополчится на нас. А разве можно справиться с мудростью? Поэтому она либо отдаст нас на гибель, либо сделает нас варварами. Пишу все это, охваченный мрачной тоской».

Просвещение для Феодора — национальное дело. При православном никейском дворе преклонение перед светлой древностью было не меньшим, чем при дворе знаменитого Фридриха Гогенштауфена, и во всяком случае имело более национальные корни. К сожалению, мы плохо осведомлены о сношениях между дворами Гогенштауфена и Ласкаря на почве вопросов культуры и просвещения. Друзья и союзники, они обменивались посольствами и бесспорно ценили друг в друге просвещенные тенденции.

 

 

598

Недаром сам Феодор написал риторическую речь на кончину Фридриха. В политике оба монарха боролись со средневековыми началами: Фридрих — с папством, с феодальными пережитками и городскими привилегиями; Феодор — с архонтами и властелями, служилой и земледельческой знатью, пренебрегая притом папскими притязаниями и держа в руках греческую патриархию.

В личности Феодора преклонение перед наукой является органическим, служит краеугольным камнем миросозерцания. Просвещенное превосходство есть оправдание монаршей власти, по Аристотелю. Учением Аристотеля проникнуты философские сочинения Феодора. Служа просвещению и на нем утверждая монарший авторитет, царь мог не считаться с устарелыми взглядами и с претензиями знати, основанными на традиции и на социальном неравенстве. Феодора можно было бы назвать далеким, затерявшимся предвозвестником идей просвещенного абсолютизма, хотя, скорее, эти идеи вечны, всплывая повсюду, где власть борется против старого за новое, истолковывая последнее в свою пользу.

Этическая часть философии Феодора является проповедью внутреннего совершенства личности путем просвещения. Последнее он понимал в рамках строгого православия. В условиях времени, последнее было естественно и составляло его силу. Интересно рационалистическое понимание им добродетели, борьба за обновление личности путем науки. При благоприятных условиях борьба личности против старых оков должна была неминуемо перейти на социальную и политическую почву. Но Феодор переоценил свою власть, основанную его отцом Ватаци на осторожном хозяйственном и отеческом попечении о низших и средних классах; он ничего не достиг, сократил себе жизнь безнадежной борьбой и расшатал унаследованную власть.

Замечательна его «Похвала мудрости». Наука делает человека разумным и возводит его до господа, до блага вообще. Основа мудрости — боязнь бога. Уча добродетели, мудрость сама является добродетелью. Против столь непоколебимой основы невежество бессильно. От последнего исходят все пороки. Лишь тот, кто познал науку до конца, владеет добродетелью. Невежда останется добычей заблуждения и будет вести жалкое существование. Обоснованию этой руководящей идеи посвящен длинный трактат «Об общении природных сил». Ссылаясь на учение Аристотеля о материи и форме, Феодор развивает тезис, что образование для человека является тем же, чем форма — для материи. Образование — вторая, высшая природа человеческой личности.

В самом преклонении перед разумом в Феодоре сказывается его поэтическая натура. Как у монарха, как у писателя, у Феодора господствует чувство, часто неуравновешенное. Ни в чем не выразилась его чувствительность так ярко, как в составленных им церковных песнопениях. Таков

 

 

599

его канон богородице: «Колесницегонителя фараона погрузи»... К кому, как не к тебе, пречистая, обратиться мне, погрязшему во грехах? На эту тему подобраны переливы песнопения, трогающие всякого; только верующая и пламенная душа могла составить эти ирмосы и тропари, по которым молится весь православный мир.

Прерывая наше изложение судеб Ласкарей и их царства, остановимся несколько на образовании государства Великих Комнинов в Трапезуйте и на крупных переменах, происшедших в Передней Азии.

Для основания царства Комнинов в Трапезуйте, пережившего даже взятие Константинополя несколькими годами, события 1204 г. послужили лишь внешним толчком: и ранее, при Комнинах, Трапезунтское побережье жило своими интересами и назревало образование независимого политического центра. Этим Трапезунтская империя отличается от Никейской, которая была бы немыслима без взятия Константинополя латинянами и жила идеей восстановления греческого царства в Константинополе, пока ее не осуществила. Тем самым она прекратила свое существование. Трапезунтская история — местная, и хотя культура и высший класс были греческие, силы и интересы Трапезунтского царства коренились в политических связях и торговле с Кавказом, Арменией, Хорасаном и турками.

Плоскогорье над черноморским побережьем Трапезунта, византийская фема Халдия, и во времена могущества Константинополя было мало доступно и, будучи населено православными лазами, управлялось местными князьями, получившими облик византийских архонтов и сановников: в этом отношении фема Халдия являлась авангардом Армении. Плодородное лесистое побережье было искони богато, и нужны перо и краски Фалльмерайера,* мастера слова, чтобы описать его природные красоты. Сам город Трапезунт являлся конечным пунктом караванного пути на Восток и вместе с тем стоянкой военного флота и армии, сдерживавших кавказские племена. Его акрополь был расположен на четырехугольной скалистой террасе, господствующей над гаванью, и был с двух сторон защищен крутыми и глубокими оврагами; узкий перешеек, соединявший акрополь с высоким берегом, был укреплен башнями и стенами. Внизу, в гавани, устроенной еще императором Адрианом, тянулись богатые склады товаров, шедших из Персии, Месопотамии, Крыма, Кавказа и еще более далеких стран.

Походы Василия Болгаробойцы против грузинского царя Георгия, подступившего к Трапезунту, подчинение армянских царей Васпуракана и грузинских наследников Баграта были кратковременным успехом византийского оружия в этих местах. Ослабление, унижение армянских

* Фалльмерайер (J. Ph. Fallmerayer),1790—1861, немецкий историк, известный своей теорией, что греки в результате иммиграции славян на Балканский полуостров в V—VII вв. совершенно ославянились (Ред.).

 

 

600

царств вызвало, наоборот, гибельные последствия для Византии при слабых преемниках Василия. Был разрушен предохранительный барьер, защищавший Малую Азию от турок, которые уже нахлынули в северную Персию. В 1049 г. Тогрул-бек разрушил Арзен и отрезал Трапезунт от торговых сообщений с Персией, но сам Трапезунт был охраняем дружиною варягов, и Исаак Комнин оттеснил турок-сельджуков к югу. Известно, какую роковую роль в успехах турок в XI в. сыграли константинопольский двор и легитимисты партии Дук. При султане Алп-Арслане Трапезунт еще держался, но после катастрофы императора Романа Диогена при Манцикерте Трапезунт, по-видимому, попал в руки турок (1074 г), хотя и на короткое время. Город был у них отнят Феодором Гаврá. Турки пробились к Черному морю в Самсуне и Синопе на 2 ½ века раньше, чем взяли Трапезунт.

Гаврá был из местных князьков Халдии, местными силами добыл себе Трапезунт и правил им самостоятельно, хотя ездил ко двору Алексея и оставил в Константинополе сына в качестве не то будущего царского зятя, не то заложника; за попытку бежать молодой Гаврá был сослан в Филиппополь и так и не увидел своего отца. Последний округлил свои владения, взяв у турок Байбурт и Колонию. Следующие за Гаврá губернаторы Трапезунта, Даватин и патрикий Григорий Таронит, из армянских князей Тарона (к югу от озера Ван), как только утверждались в Трапезуйте, начинали вести себя слишком самостоятельна по отношению к византийскому двору. Приходилось посылать против них войска и брать их с боя. В середине XII в. Трапезунт опять оказался в руках рода Гаврá. Один и членов этой княжеской семьи был, вероятно, назначен дукой в конце царствования Алексея. Калоян ходил в поход против турок и Константина Гаврá, но без результата. При Мануиле Михаил Гаврá явился с войском из Т рапезунга на помощь к императору по его требованию. Во время Четвертого крестового похода в Трапезуйте был губернатором один из Палеологов, но в Амисе (Самсуне) был хозяином Феодор Гаврá.

Крушение греческой империи вызвало на Черноморье аналогичные прежним события в большем масштабе и с участием более крупных сил. Решающее влияние в образовании Трапезунтской империи имеет Грузия, царство Тамары, кавказские конные полки. Во главе Трапезунта становятся не местные архонты Гаврá, но отпрыски императорского рода Комнинов, происходивших из Комании Понтийской (ныне Токат), между Синопом и Трапезунтом.

Малолетние внуки императора Андроника Комнина, сыновья Мануила, Алексей и Давид, были при низвержении их деда спасены и увезены в Тифлис (Тбилиси, — Ред.) ко двору знаменитой грузинской царицы Тамары (1184—1213), дочери грузинского царя Георгия III от осетинской

 

 

 

 

601

княжны. Тамара находилась в отдаленном родстве с Комнинами (хотя не была теткой царевичей, как пишут греки) и покровительствовала членам этой фамилии; незаконный сын Андроника Алексей жил при ее дворе. Наоборот, с двором Ангелов отношения у нее были враждебные. Первый муж Тамары, буйный русский князь Георгий Андреевич, будучи изгнан из Тифлиса, дважды находил приют и помощь в Константинополе. Тамара в свою очередь вырастила при своем дворе внуков низвергнутого Ангелами Андроника. Они были орудиями ее политики: за событиями в Константинополе, за непопулярностью и слабостью Ангелов Тамара зорко следила. Судя по известиям грузинского официального историка, незадолго до взятия Константинополя латинянами Тамара послала войско из Имеретин в византийские пределы, завоевала Понт и Пафлагонию, Лазику с городами Трапезунтом, Самсуном (нижним городом, но и в нем удержался Гаврá; верхний город был в руках сельджуков), Синопом и даже Амастридой и Ираклией в Вифинии. Вслед за тем она дала эти земли своему родственнику Алексею Комнину. По греческим источникам, царевичи Алексей и Давид, выросши, получили от Тамары войско, взяли с собою фамильные сокровища и решили завладеть византийскими землями как своим законным достоянием. Старший, Алексей, овладел Трапезунтом и всей страною до Самсуна без сопротивления со стороны губернатора Палеолога; в Трапезунтской хронике Панарета сказано кратко, что в апреле 1204 г., т. е. во время штурма Константинополя крестоносцами, прибыл Великий Комнин государь Алексей из Иверии и 22 лет от роду занял Трапезунт. Младший брат его Давид «в качестве предтечи» Алексея, заняв Пафлагонию и Ираклию, вторгся с войском из лазов и грузин в Вифинию, угрожая новому государству Ласкаря.

Обаяние имени и богатство царских отпрысков оказали, конечно, свое действие на черноморских греков, но нельзя не видеть, что утверждение их на Черноморье было делом правительства Тамары, и на первых порах Алексей должен был сознавать себя ее вассалом, сколько бы знатен он сам ни был. В таком свете основание государства Комнинов является, лишь эпизодом в борьбе Грузии за преобладание на восточном Черноморье, продолжением политики отца Тамары, войска которого доходили и до Эрзерума и до самого Трапезунта. Судьбу Черноморья решали силы покрупнее молодых Комнинов, и оба брата, предоставленные самим себе, начали терпеть неудачи, особенно смелый Давид, разбитый Ласкарем и павший в битве с турками. Алексей не погиб потому, что его положение в крепком Трапезунте, далеком от Никеи, было безопаснее; но он не мог подать помощи брату, и ему пришлось смириться перед сельджуками.

 

 

602

К XIII в. иконийские султаны, называвшие свою страну Рум,* были грозной силой, которая упорно пробивалась к морю и на севере и на юге. Под стенами Амиса, нижнего Самсуна, турки отразили Алексея, и местный архонт Гаврá подчинился сначала туркам [занимавшим верхний Амис (Самсун) со времен Кылыч-Арслана II], потом никейскому императору Ласкарю, но не Комнину (1211 г.); между Трапезунтом и Самсуном было торговое соперничество. В 1214 г. султаном Кей-Кавусом был взят Синоп, вскоре после взятия Атталии на юге (1207). Официальная хроника Сельджук-намэ говорит при этом не о Давиде, но об Алексее Трапезунтском. Приведем ее известия в некотором сокращении. Султан Изз-ад-дин Кей-Кавус I, сын Гийас-ад-дина Кей-Хюсрева I, находился в Сивасе, когда прибыли гонцы с известием, что тегвер Джанита ** Кир-Алексис обманным образом захватил Синоп. Так как этот «злонравный неверный» всегда был данником султана, было решено сначала опустошить Синопскую область и затем осаждать сильно укрепленный город. Турецкие лазутчики донесли, что Кир-Алексис ежедневно охотится и пирует в окрестностях Синопа. Был послан отряд, которому удалось схватить Алексея. Когда султан прибыл с главными силами в окрестности Синопа, Кир-Алексис в кандалах был приведен в его палатку и поцеловал землю в знак смирения и унижения. Султан приказал ему послать в Синоп одного из схваченных с ним греков, чтобы уговорить жителей сдаться. Синопцы отказались, говоря, что у Алексея имеются сыновья, могущие его им заменить. Султан разгневался и приказал пытать Алексея в виду города. Кир-Алексис стонал и кричал: «О, потерявшие веру, для кого вы охраняете город?». На следующий день Кир-Алексиса повесили в виду городских стен вниз головою, так что он потерял сознание. Тогда жители согласились сдаться, если султан поклянется, что не тронет Алексея, а им позволит удалиться из города с имуществом. Султан поклялся, что будет охранять области Джанитскую, Трапезунтскую и Лазскую, если тегвер Алексис будет платить дань и выставлять войско по требованию султана. Знамя Кей-Кавуса было водружено на городских стенах, и обе стороны пировали всю ночь. При въезде султана в город жители сыпали перед ним золотые и серебряные монеты, он одарил знатнейших халатами;

* Терминами Рум, румы в языках арабском, персидском и тюркских передавались новогреческие термины «Романия» (Византийская империя) и «ромэи» (римляне, т. е. византийские греки). В более узком смысле Румом называли также Малую Азию как византийскую, так и турецкую. Позднее османские султаны именовали себя «кайсарами» (кесарями, императорами румскими—ромэйскими), отказывая последним Палеологам в Константинополе, в императорском титуле и признавая за ними лишь титул царя (арабск. мелик). (Ред.).

** Тегвер (от армянского тагавор — царь) — титул, который турки давали мелким христианским династам в Передней Азии. Джанит — Понтийская область. (Ред.).

 

 

603

одарил он и Алексея, привстал перед ним для почета и посадил выше своих беков. Уступив Синоп, Алексей обязался за признание за ним всего Джанита давать ежегодно 12 000 золотых, 500 коней, 2000 коров, 10 000 баранов и 50 вьюков с разными товарами; на прогулке он держал стремя султана и вел его коня, пока Кей-Кавус не приказал ему сесть на коня. Начиналось тюркское иго для христианских государей. В Синоп были переселены жители из других городов; разбежавшиеся при франках (т. е. при Давиде) крестьяне были посажены на тягло, оделены волами и семенами; в город были назначены кадий (духовный судья) и хатиб (проповедник соборной мечети); соборная церковь была обращена в соборную мечеть. Взятие Синопа отрезало Трапезунтское царство от Никейского и закрепило за Трапезунтом значение лишь местного центра, которым мало интересовались и в Никее, и в Константинополе. Борьба за изгнание франков протекала без деятельного участия Трапезунта и его Комнинов.

Алексей, попав в зависимость от иконийского султана, пережил взятие Синопа восемью годами и умер в один год с Ласкарем (1222 г.). Неясно, принял ли он с самого начала титул императора ромэев, кая утверждает Фалльмерайер.

За малолетством его сына Иоанна не только регентство, но, гтовидимому, и престол достались зятю Алексея Андронику Гиду (Гидону). Так как его называют весьма опытным в военных делах, весьма вероятно, что он — одно лицо с полководцем Ласкаря Андроником Гидом, истребившим 300 рыцарей-франков, выступивших из Никомидии в помощь Давиду Комнину. Гид мог быть кондотьером западного происхождения. На второй год правления он истребил турецкий отряд, посланный против него, вероятно, за неуплату дани.

В эти годы в Передней Азии разыгрались великие события. Еще в 1220 г. Чингис-хан выслал первую экспедицию на Запад для преследования Мухаммеда, шаха Хорезма (Хивы), владевшего Туркестаном, Ираном и Азербайджаном, а также для разведок о странах, подлежащих монгольскому завоеванию. Эта армия, состоявшая из двух-трех туманов (дивизий по 10 000 всадников в каждой), под начальством Джебэ-нойона и Субутай-бахадура вторглась в Азербайджан и появилась на берегах озера Урмии. Отсюда монголы проникли в Грузию и Агванк, разбили грузинского царя Георгия IV Лашу в упорном бою (1221 г.), разграбили столицу Ширвана Шемаху. Отсюда неутомимые наездники пошли через Дербендский проход на север, в дебрях и ущельях Кавказа потерпели большой урон от горцев, причем должны были бросить багаж и добычу; все-таки они пробрались в южнорусские степи, где и разбили наших князей на реке Калке (1223 г.). При втором великом хане Угедее было решено покончить с героическим наследником Мухам-

 

 

604

меда, последним хорезм-шахом, султаном Джелал-ад-дином (1221— 1231 гг.). Послан был монгольский князь Чормагун с тремя туманами. Джелал-ад-дин, спасаясь от монголов, отступил в 1225 г. в Азербайджан и Армению, разбив заступивших ему дорогу грузин и армян. Он вторгся и в сельджукские пределы, не встретив отпора. Против него образовалась коалиция, центром которой стал иконийский султан, воинственный Алаад-дин Кей-Кубад I (1219—1236 гг.), наследовавший своему брату Иззад-дину Кей-Кавусу I (1210—1219 гг.). Небольшое сравнительно Трапезунтское государство было втянуто в гигантскую борьбу, охватившую Переднюю Азию, и стояло на стороне Джелал-ад-дина. Когда последний под Ахлатом (Хелатом; в Армении) был разбит, * остатки его войска бежали в Трапезунт. Оставленный всеми Джелал-ад-дин был убит под Диарбекиром (1231 г.), и десятитысячная дружина его закаленных туркменских воинов поступила на службу к его главному противнику, иконийскому султану.** В войсках султана Ала-ад-дина служили также франки (преимущественно итальянцы с Леванта) и греки; он подчинил армянских князей в Эрзеруме в Малой Армении, Кира Варду — в Калоноросе (Алайя), посылал войска в крымский Судак против кыпчаков (половцев). Коалиция сирийских арабских государей ничего не могла поделать с Ала-ад-дином (1237 г.), носившим гордый титул повелителя всех земель на востоке и на севере, т. е. на Черноморье. По отношению к столь сильному монарху Андроник Трапезунтский являлся скромным вассалом, выставлявшим в армию султана двести копий, т. е. 600 всадников. Зависимость от сельджуков отразилась на отношениях с Кавказом: не могли трапезунтские греки использовать последствия разгрома Грузинского царства монголами. Последние долго были заняты покорением Ирана, и лишь в 1235—1236 г. Чормагун с 4 туманами вторгся в Армению и Грузию, взял богатый Гандзак (Елисаветполь).*** Тогда татарские генералы поделили по жребию между собою Кавказ и Армению. Сам Чормагун разорил цветущий город Ани, в прошлом столицу армянских Багратидов, принадлежавшую (с 1173 г.) грузинскому царю, насчитывавшую до 100 000 домов и до 1000 церквей (1239 г.); развалины Ани раскапывались русскими археологами под руководством академика Н. Я. Марра.**** Завоевав Персию, Грузию, Агванк и Армению, сам Чормагун, разбитый параличом, не пошел дальше (ум. 1242 г.). Преемником ему был назначен его сотрудник Бачу-нойон,

* Хорезм шах Джелал-ад-дин одержал победу под Ахлатом, взяв эту крепость в 1229 г., но был разбит сельджуками близ Манцикерта в 1230 г. (Ред.).

** Это был предводитель туркменского племени кайи, по имени Сулейман. Сын его Эртогрул получил лен во Фригии Эпиктетской, а сын последнего Осмай принял титул султана и стал основателем-эпонимом династии Османов (Оттоманов). (Ред.)

*** Ныне Кировобад (Ред.).

**** Теперь (1947) Ани находится в пределах Турции (Ред.).

 

 

605

начавший с разорения Карина (Эрзерум). Теперь не могло быть и речи о греческом влиянии на Кавказе. Гибель угрожала иконийским султанам, сюзеренам Трапезунта.

Первый период в истории Трапезунтского царства характеризуется подчинением его сельджукам, по крайней мере на фоне этого вопроса протекает внешняя история Трапезунта при первых двух его «Великих Комнинах». Концом этого периода является катастрофа, постигшая сельджуков. Могущественного Ала-ад-дина Кей-Кубада I сменил слабый преемник Гийас-аддин Кей-Хюсрев II (1236—1245 гг.), вместо войн и управления (возлюбивший магию, редкостных зверей, вино и женщин. Его покинули лучшие полки, и, когда приблизились монголы Бачу-нойона, подчиненные Конии государи — между ними и трапезунтский — заняли выжидательное положение. В окрестностях Сиваса (Севастия) Кей-Хюсрев был разбит наголову монголами (1243 г.) и бежал к греческому никейскому царю Иоанну III Ватаци. Даже его семейство, доверенное охране армянского царя Хетума, было выдано последним по требованию Бачу. За это Хетум, царствовавший в богатстве и славе 45 лет и известный латинянам под именем Гайтона, обеспечил себе монгольскую дружбу и подданным своим в Киликии — безопасность. Взяв города Сельджукского царства и самую Конию, Бачу пошел на Грузию, где царица Русудан, сестра Лаши, захватила власть и дружила с сельджуками, за что Тифлис был разорен еще раньше Джелалад-дином (1225 г.). Русудан послала в Конию законного наследника Давида, сына Лаши, и хотела доставить трон своему сыну, также Давиду. Татары теперь вмешались в распрю, посадили одного Давида в Тифлисе, другого в Имеретин, а за мятеж схватили грузинских князей и большую часть зарезали. И Грузия тогда подчинилась татарам. Одновременно Иконийский султанат стал управляться монгольским наместником, хотя на престоле Конии сидели до конца XIII в. потомки Кей-Хюсрева, большей частью малолетние. События эти случились, впрочем, уже при четвертом Великом Комнине в Трапезуйте, Мануиле. Трапезунт попал из подчинения иконийскому сельджукскому султану в подчинение монгольским ханам, но, благодаря своевременной покорности Мануила, монголы не вступили в область Трапезунта, и Великие Комнины не ездили ко двору ханов, в далекий Каракорум. Это было великим успехом политики Комнинов. Монгольская власть была разорительна для покоренных народов. Правда, ими немедленно принимались меры, чтобы города были вновь заселены и поля засеяны. Но единственной их целью было повысить собственные доходы, и покоренные должны были работать для них. Все имеющее ценность было немедленно переписано и обложено: поля, мастерские, рыбные ловли, рудники. Лишь женщины и духовенство были освобождены от податей. Каждый подданный монголов отдавал ежегодно сборщикам 100 фунтов ячменя, 50 — вина, 2 — риса, 2 мешка соломы, веревки, 1 серебряную

 

 

606

монету, стрелу и подкову. Сверх того с 20 штук скота бралось одно животное и 20 монет; лошади и мулы все были забраны монголами. Систему переписи и обложения в Передней Азии второй половины XIII в. организовал монгольский вельможа Аргун. Подати натурой он перевел на деньги и с самих монголов стал брать десятину. Жалобы на него, наконец, дошли до Великого Хана, и якобы лишь свидетельство дружественного ему армянского князя Смбата (Семпада) спасло Аргуна от казни. Ханы и князья монголов в Передней Азии жили среди сказочной роскоши, население же бросало свое достояние и разбегалось в горы. Даже князья христиан продавали или закладывали свои земли и замки.


Страница сгенерирована за 0.3 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.