Поиск авторов по алфавиту

Отдел VI. Комнины. Глава XIV.

272

ГЛАВА XIV

ВОСТОЧНАЯ ПОЛИТИКА МАНУИЛА. ТУРКИ И ХРИСТИАНСКИЕ
ГОСУДАРСТВА В СИРИИ И ПАЛЕСТИНЕ.

После Второго крестового похода и частью в связи с печальными для христианских княжеств последствиями его восточная политика византийского императора определялась постепенно создавшимися в Сирии и Малой Азии следующими политическими и этнографическими группировками.

Прежде всего в ближайшем соседстве с империей выросло в пределах прежних фем Анатолика и Вукелариев государство сельджуков со столицей в Иконии. К востоку от Иконийского султаната, в фемах Армениак и Хароиана, утвердились родственные первым турки под властью династии Данишмендов, центрами их владения были Сивас (Севастия), Кесария, Мелитена. В горных областях Тавра и Киликии возникли полузависимые армянские княжества, значение которых постепенно возрастало по мере распространения политического влияния Византии в северной Сирии, куда прямая дорога вела через Киликию. Далее к востоку, в северной Сирии и Месопотамии, образовался еще более сильный политический центр мусульманской власти в Мосуле и Алеппо, представителями его были получившие крупную известность во время крестовых походов эмиры Имад-ад-дин Зенги, сын его Нур-ад-дин и, наконец, Саладин. Христианская империя в Константинополе была в соседстве со всеми этими мусульманскими государствами и для достижения на востоке хотя бы некоторого обеспеченного положения должна была сообразовать свою политику с теми отношениями, в которых находились между собой указанные мусульманские государства. На ход усвоенной при Мануиле восточной политики влияло то, что данишмендские владения, по смерти мелика Мухаммеда в 1142 г.,

 

 

273

вследствие внутренних смут распались на три части. Наследники умершего султана утвердились: его сын Зу-н-нун — в Кесарии, а его дядя ЯкубАрслан и Айн-ад-даула — в Севастии и Мелитеые. Это разделение было весьма выгодно для соседнего иконийского султана Масуда, который, равно как и его сын, знаменитый Кылыч-Арслан II, мог значительно увеличить свои владения за счет Данишмендов и проложить себе дорогу к долине Евфрата, заветной цели иконийских султанов. В то же время данишмендские князья, стесняемые соседом, естественно старались найти опору e империи и побуждали царя Мануила принять деятельное участие в усобицах между двумя турецкими владениями.

Но главным руководящим мотивом в восточной политике были христианские княжества в Сирии и Палестине и одинаково присущее всем царям из дома Комнинов стремление возвратить Антиохию в непосредственную сферу влияния империи. Таким образом, несмотря на крайние затруднения, какие были на пути к сношениям с Сирией, царь Мануил с большой настойчивостью и систематичностью преследовал свои планы по отношению к Антиохии и в конце концов достиг того, чего так искренно желали его отец и дед: совершил триумфальный въезд в Антиохию в качестве сюзерена антиохийского княжества и настоял на том, чтобы в этом латинском владении рядом с католическим патриархом был признаваем авторитет греческого. Приняв непосредственное и близкое участие в судьбах христианских государства Сирии и Палестине, император Мануил должен был вступить в сношение с эмиром Алеппо и Дамаска Нур-ад-дином, который во второй половине XII в. был грозой христианских владений, образовав в Сирии новое мусульманское государство.

Таковы в общих чертах условия, в которых должна была развиваться восточная политика Мануила.

Независимо от широких задач, внушаемых старыми идеалами Римской империи, ближайшие и прямые потребности на Востоке обусловливались суровой действительностью, которая настоятельно давала себя чувствовать. Турецкие набеги почти каждый год истощали плодородные малоазийские долины и оттесняли земледельческое население в горы, следствием чего было то, что культурные области постепенно обращались в пустыни и степи, пригодные для пастбищ, на которых располагались туркмены. Нужно было строить города и ставить в них гарнизоны для защиты сельского населения. Но этим не всегда достигалась цель. С первых же лет правления Мануила предпринимались походы против турок-сельджуков, так как султан на требования царя обуздать хищнические набеги обыкновенно отвечал, что это набеги со стороны вольных туркмен, которые не признают его власти. Уже вслед за венчанием Мануила на царство было получено известие, что турки появились вблизи Малагины, большой военной станции на дороге от Никеи к Дорилею. В следующие годы поход направлен

 

 

274

был в Лопадий, при истоках реки Риндака, где также предстояло построить укрепления и поставить гарнизоны. Но в то время, как греки укреплялись в одном месте, турки обнаруживали другие слабые стороны: нельзя было отступать перед решительными действиями. Поход Мануила против самой столицы Масуда представлял уже большое военное предприятие. Мануил известил неприятеля о походе, а султан отвечал, что встретит царя в Филомилии. Этот поход 1146 г., описанный подробно у историка Киннама, по преимуществу свидетельствует о личной отваге самого царя и об его военном пыле, который побуждал его быть впереди всех и отличаться на глазах своего войска. Но он не имел существенного значения и был окончен по получении тревожных слухов о движении крестоносных ополчений. Мануил оповестил своего противника, что он надеется быть более счастливым на будущий год и найти султана менее трусливым и осторожным, чем в последний раз. Но угрожавшая одинаково грекам и туркам опасность от крестоносцев заставила царя искать сближения с султаном и заключить с ним дружественный союз. На некоторое время прекращаются известия о новых походах в Малую Азию; можно думать, что внутренние смуты в соседнем владении Данишмендов занимали внимание Масуда. Но со смертью его в 1156 г., когда Иконийский султанат перешел под власть сына его Кылыч-Арслана II, сидевшего на престоле 32 года, сельджукский вопрос приобрел для Византии первостепенное значение. Султан отличался суровым характером и не останавливался ни перед какими мерами для достижения своих честолюбивых целей. У него было два брата; одного он убил, другого заставил бежать в отдаленный удел на берега Черного моря. Во внутреннюю борьбу вмешался Якуб-Арслан, эмир Сиваса, принявший сторону обиженного Кылыч-Арсланом брата, Шахан шаха. Пользуясь ослаблением султаната, стал теснить его эмир Мосула Нур-ад-дин, против которого Кылыч-Арслан заключил союз с христианскими владениями и с армянским князем Киликии Торосом, или Феодором, о котором скажем ниже. Такое положение дел на турецком востоке позволяло Мануилу не только держать в равновесии отношения империи к султану, но и предпринимать наступательные действия. Так, он успел сблизиться с Шахан шахом и с Данишмендами Якуб-Арсланом, Зу-н-нуном и эмиром Мухаммедом (Мелитена). К 1159 г. относятся решительные меры Мануила против иконийского султана. На этот раз точкой отправления был Абидос, куда стянуты были европейские фемы и откуда поход направлялся долиной реки Риндака к турецким границам. Об этом походе имеется свидетельство очевидца, но до какой степени фраза и риторика преобладаете известии нашего источника,* можно видеть из следующего отрывка: «В это время царь многократно простирал

* Сinnanti, IV, 27, рр.192—193.

 

 

275

на варваров и собственные руки и, нападая на них неожиданно, казался им чуть не молнией. Тогда, нисколько не стыдясь, отступали перед ним тысячи, а если угодно бывало судьбе, то и десятки тысяч вооруженных и закованных в железо. Доходя до моего слуха, эти подвиги казались мне менее вероятными, чем дела Фоки и Цимисхия. Как поверить, что один человек побеждает целые тысячи, и одно копье одолевает мириады вооружений ... Я думал, что эти дела прикрашены сановниками и придворными, пока не усмотрел их собственными глазами, когда, случайно замешавшись между врагами, сам увидел вблизи, как этот самодержец противостоял целым фалангам ... Царь устремился на неприятелей со всей быстротой, не надев панциря, а только оградив тело щитом. Ворвавшись в середину врагов, он совершил удивительные боевые подвиги, поражая мечом всякого встречного ... долго бежали турки без оглядки: им и в голову не приходило, что за столь многолюдным войском гонится один человек...» За походом 1159 г., который не был продолжителен и едва ли сопровождался решительными битвами, следовал новый в следующем году. На этот раз Мануил потребовал вспомогательных отрядов от своих союзников — короля иерусалимского, князя Антиохии и армянских владетелей, — сам же имел сборный пункт в Филадельфии и отсюда пытался нанести туркам главный удар. Но исход экспедиции решен был византийским вождем Иоанном Контостефаном, который напал на Кылыч-Арслана со стороны Сирии и заставил его просить мира. Султан обещал выдать всех христианских пленников и посылать вспомогательный отряд всякий раз, когда того потребует царь, кроме того, обязывался возвратить империи города и селения, занятые турками в последние годы. По всей вероятности, заключение мира нужно полагать в 1161 г. Вследствие положительного перевеса, оказавшегося на стороне империи, турецкий султан пожелал точней выяснить свои будущие отношения к Мануилу и попросил разрешения посетить его столицу. Пребывание Кылыч-Арслана в Константинополе с огромной свитой и с 1000 всадников составило событие громадной важности, которое заняло современников. И правительство воспользовалось таким редким случаем, чтобы подействовать на воображение грубого варвара роскошью двора и богатствами и расположить его в свою пользу подарками. Султан был принят с торжественной церемонией, в великолепно убранном зале, и изумленный предстал перед царем, сидящим на золотом троне в парадном облачении.* Он был столько же неспособен оценить утонченный этикет, сколько понять роль, приготовленную для него в триумфальном шествии. Мы имеем очень выразительную черту для понимания характера Кылыч-Арслана. Однажды (в 1171 г.), находясь в затруднительном положении, он вел переговоры с представителями Нур-ад-дина,

* N i с. Acom, р, 154 и сл.; Cinnami, V, 3, р. 204 и сл.

 

 

276

принявшего сторону обиженных им родичей. На требование дать свободу семи племянникам, сыновьям Шахан шаха, он приказал послать к отцу одного из его сыновей в качестве хорошо изготовленного жаркого и объявить, что если он будет очень настаивать, то такая же участь угрожает и другим племянникам.

Почти месяц продолжалось пребывание султана в Константинополе. По всему видно, что современников удивляло оказываемое сельджукскому султану внимание; он был непривлекательной наружности, плохо владел руками и хромал на обе ноги, так что в Константинополе немало острили над царским гостем, а патриарх отказал в разрешении воспользоваться церковными предметами в триумфальном шествии, устроенном по случаю празднеств в честь Кылыч-Арслана. Случившееся в тот же день землетрясение было истолковано в смысле божественного гнева против устроителей торжества. Желая вполне обворожить своего гостя, царь давал в его честь турниры и зрелища, наконец, устроил для него особенное зрелище, приказав в одном из покоев дворца разложить все, что предположено было дать ему в подарок, т. е. драгоценные ткани, платье, вышитое золотом и серебром, кубки и чаши с золотом и серебром; царь вошел туда вместе с султаном и предложил ему указать те предметы, которые ему особенно нравятся. Когда же султан в смущении и нерешительности сказал, что он видит перед собой такие сокровища, на которые бы он мог покорить всех своих врагов, то царь сказал: «отдаю тебе все, чтобы ты понял, какими богатствами владеет тот, кто в состоянии сделать такой подарок одному лицу*. О роскоши приема и драгоценных дарах находим свидетельства как у византийских, так и у восточных писателей.*

Судя по результатам, мы должны признать, что пребыванием в столице Кылыч-Арслана византийское правительство не умело воспользоваться в такой степени, чтобы поставить границы притязаниям иконийского султана и обуздать его воинственный пыл.

Относительно турок-сельджуков, власть которых простиралась и на христианское население греческого происхождения, политика царя Мануила была в особенности неосмотрительна. Султан иконийский был ближайшим и опаснейшим врагом империи. Усиление иконийского султаната прямо соединялось с ослаблением власти и авторитета империи на Востоке. Кылыч-Арслан не оставался глух к внимательности, тем более, что это значительно возвышало его перед соперниками. Он соглашался признать себя в зависимости от императора, если этот последний поможет ему утвердиться в Иконки и усмирить Данишмендов.

* Michel le Syrien. Recueil des historiens des Croisades. Historiens arméniens, I, p. 355.

 

 

277

Почти все остальное время жизни Мануила отношения империи к султанату основывались на договоре, заключенном в 1162 г. Султан обязался иметь одних и тех же врагов с царем Мануилом, уступить некоторые города, захваченные турками-сельджуками, не заключать договоров без согласия византийского правительства, доставлять вспомогательный отряд на войны в Европе и в Азии и, наконец, сдерживать хищнические набеги туркменов, на которых простиралась его власть, на имперские области. В Византии особенно дорожили сдачей города Севастии, и Мануил отправил вместе с султаном Константина Гавру принять этот город под руку императора. Как можно догадываться, Кылыч-Арслан нашел в договоре лишь средство усилить собственный авторитет в Малой Азии, от сдачи же городов отказался под разными предлогами. Возвратившись в Иконий, он мало-помалу подчинил себе области своих соперников и скоро сделался полновластным господином в передней Азии. Кылыч-Арслан не хотел войны с империей и не отказывался исполнять некоторые статьи договора. Но и союзник это был весьма ненадежный: он высылал туркменскую конницу на византийские поселки, постепенно оттеснял греческое население к берегу Черного моря и Босфора. Когда ему делали по этому поводу представления, то он извинялся невозможностью сдерживать набеги и ночные грабежи туркмен и посылал льстивые письма, называя себя сыном, а царя величая отцом своим. В этой политике вероломства и обмана перевес оказался на стороне султана. Постепенно надвигаясь, туркмены изменяли культурные земли в пастбища и луга, оттесняя земледельческое греческое население к востоку и северу и приготовляя совершенное ослабление византийского влияния на Востоке. Между тем для империи было столько же интересно держать в своих руках полосу, по которой направлялись крестоносные войска в Палестину, сколько и поддерживать честь перед Европой. На войну греческого царя с султаном иканийским в Европе смотрели как на дело всего христианского мира: победа над турками-сельджуками делала для христиан менее опасным путь ко гробу Господню. Плоды страшного потворства византийского правительства Кылыч-Арслану и невнимательности к страданиям греческого населения но соседству с султанатом раскрылись, наконец, с такою силою, что потребовались экстренные меры и безотлагательная экспедиция на восток.

В 1167 г. Мануил сознал, наконец, ошибки своей политики на Востоке: в противоречие интересам и обыкновенной практике византийского правительства, больше пятнадцати лет он соблюдал выгоды и поощрял домогательства иконийского султана, допустив соперников последнего, каппадокийских и армянских Данишмендов, до совершенного ослабления. Тот авторитет, которым, по традиции и по праву, должна была пользоваться Византия, перешел на Сирию и Месопотамию, во внутренних делах иконийского султаната стал принимать участие Нур-ад-дин. Византия, по-видимому,

 

 

278

отказывалась от своей излюбленной теории управления одним варварским народом посредством другого, ибо мелкие владетели Мелитены, Севастии и Кесарии, обиженные Кылыч-Арсланом, искали помощи и защиты не у византийского царя, а у Нур-ад-дина. Едва ли не тот же Нур-ад-дин открыл глаза царю Мануилу на его ближайшие задачи по отношению к востоку, когда в 1172 г, он подстрекал иконийского султана внести воину в византийские селения. Так или иначе, несчастная для Византии война с турками-сельджуками, начавшаяся в 1176 г. и похоронившая смелые планы и надежды Мануила, должна быть рассматриваема как исходный пункт реакции по отношению к восточным делам. В то же самое время и неудачи западной политики, обнаружившиеся на Венецианском конгрессе, должны были дать господство теориям национальной греческой партии.

Война с турками-сельджуками вызвана была вмешательством Мануила в отношение иконийского султана к Данишменду Зу-н-нуну, искавшему защиты в Византии. Кылыч-Арслан сначала не прочь был войти в мирное соглашение с греками, но скоро изменил намерение, увидев, что византийский полководец, севаст Михаил Гаврá, не располагает такими силами, которые могли бы устрашить его. Так прошла весна, время особенно удобное для военных действий, — говорит современный писатель. Летний поход в Малую Азию, под предводительством самого царя Мануила, имел следствием возобновление и укрепление двух городов, опустошенных туркменами и находившихся под властью султана. Историк Киннам сообщает любопытные подробности о состоянии города Дорилея, в каком нашли его византийцы.* «Это был некогда величайший и знаменитейший из городов Азии. Он лежал в долине, распространяющейся на большое пространство и представляющей прекрасный вид. На плодородных полях ее росла сочная трава и поднимались богатые нивы. Вид украшала протекающая по долине река, дающая вкусную воду; в реке водилось множество рыбы, вполне достаточной для продовольствия жителей. У кесаря Мелиссина здесь было прекрасное поместье и весьма населенные деревни с самородными горячими ключами, портиками и купальнями. Эта местность доставляла в обилии все, что служит для удовольствия человеку. Но турки разрушили город до основания и сделали его необитаемой пустыней, так что кругом не заметно и следа прежней культуры. Теперь раскинул здесь свои палатки туркменский улус в 2000 человек». Мануил прогнал кочевую орду и занялся возобновлением Дорилея, имея в виду основать здесь оплот против распространения номадов, угрожавших обратить в пастбища и покрыть кибитками культурные византийские области. В течение сорока дней греки выкопали ров, вывели стену и заложили здания для поселения гарнизона и колонистов. «Турки же, испугавшись, что их вытесняют

* См.: Cinnami, VII, 2, р. 294 и след. (Ред.).

 

 

279

с равнины, жирные пастбища которой были так привольны для их стад», всеми мерами старались препятствовать работам. Окончив укрепление города и снабдив его нужными средствами, Мануил роздал участки земли желавшим поселиться здесь колонистам греческого и латинского происхождения. В тот же поход при истоках Меандра найдено было еще весьма удобное место для крепости на остатках бывшего греческого города Сувлея.* Но и здесь были уже пастбища и кибитки, которые понадобилось отодвинуть, чтобы приготовить место для земледельческих поселений.

Начатый Мануилом в 1176 г. поход против иконийского султана имел большое значение и заслуживает внимательного рассмотрения. Была укреплена Малагина, и из Дорилея сделан укрепленный лагерь, в котором могли бы находить защиту и запасы для продовольствия военные люди и мирное население. Точно так же были приняты меры к возведению укреплений в долине Меандра, чтобы быть в состоянии владеть средствами сообщения с центральной областью Малой Азии. Ввиду серьезных приготовлений на восточной границе, Кылыч-Арслан пытался зимой 1175— 1176 г. вновь вступить с Мануилом в переговоры, но на этот раз в Константинополе не поддались на льстивые предложения. Ранней весной начался подвоз в Малую Азию, в лагерь на реке Риндак, военных запасов и продовольствия и сбор европейских фем и вспомогательных отрядов, между которыми были сербы, угры и печенеги. Из переписки царя с папой Александром III можно видеть, что задумано было обширное дело, имевшее целью очищение дороги в Иерусалим, и что ожидалась помощь от западных народов для этого предприятия, столько же полезного для всего христианства, как в частности для империи. О широте замысла свидетельствует и то, что в Египет был отправлен флот и что иерусалимский король намерен был начать одновременное движение против мусульман со стороны Сирии. Андроник Ватаци с отрядом в 30 тысяч должен был отвлечь силы Кылыч-Арслана в направлении Неокесарии и приступил к осаде этого города. Между тем Мануил, имея в виду нападение на Иконий, взял обходный путь на Лаодикею на Меандре и двинулся через горные дороги к укреплению Мириокефала и к Иконию.

Поход 1177 г. открылся не при благоприятных обстоятельствах. Уже много вредило предприятию то, что пропустили весеннюю пору и дождались летней жары. Историк Киннам слагает в этом ответственность на союзные отряды сербов и угров, которые только к началу лета соединились с главными византиискими силами, собравшимися на Риндаке. Осадные орудия и обоз затрудняли свободу движения, неожиданные гастрические болезни ослабили войско еще до встречи с врагом. Путь к гнезду турок, Иконию, представлял весьма значительные затруднения для большой армии с тяже-

* Σούβλαιον (см.: Cinnami, VII, 3, p. 298) (Ред.).

 

 

280

лым обозом. В узких горных проходах войско должно было растягиваться на несколько верст и во многих местах подвергалось опасности быть разрезанным легкою турецкою конницей. На пути к Иконию через Аполлонию и Антиохию (Фригийскую) Мануил в сентябре сделал роздых при Мириокефале, приобретшем известность почти полным истреблением греческих войск.

Кылыч-Арслан прислал сюда посольство, предлагая царю мир на условиях предыдущих договоров. Старые генералы, понимавшие трудности похода, советовали воспользоваться этим благоприятным случаем и заключить мир с султаном. Но партия молодых любимцев, желавших отличиться на глазах царя, склонила его дать решительный ответ, что только под стенами Икония он согласится вступить в переговоры с султаном. От Мириокефала следовало идти через горный проход (клисура) Циврицу, роковое место для византийских войск и для военной чести империи. Этот проход был ничто иное, как широкое ущелье с висящими над ним высокими горами, северная сторона которых, постепенно понижаясь, образовала холмы и овраги; с обеих сторон клисура заперта была скалами и загромождена камнями. Историк Никита Акоминат справедливо порицает Мануила за то, что он не принял надлежащих мер предосторожности, решаясь следовать этим проходом. Со стороны византийцев не был даже послан разведочный отряд, чтобы очистить проход от засевших в нем Турок; не был оставлен тяжелый обоз, который в критическую минуту, при тесноте пространства, послужил более нападавшим, чем защищавшимся. В авангарде шли со своими отрядами два сына Константина Ангела — Иоанн и Андроник, за ними — Константин Макродука и Андроник Лапарда. В середине правое крыло вел шурин царя Балдуин, левое — Феодор Маврозом. За тяжелым обозом с припасами и военными снарядами следовал сам царь, окруженный блестящею свитою. В ариергарде был Андроник Контостефан.

Передовые части прошли благополучно, ибо пехотинцы, завидев турецких стрелков, взбирались сами на возвышенные места и прогоняли их вдаль. Как оказалось потом, это был прием турецкой тактики. Ибо, дав пройти клисуру передовым отрядам, турки отрезали им сообщение со следовавшими позади войсками и сделали ожесточенный натиск на правое крыло, предводимое князем Балдуином. Град стрел сыпался на несчастный отряд, люди погибали, не имея возможности защищаться. Повозки затормозили движение, впереди турецкие стрелки производили страшный урон в византийских рядах. Здесь погиб Балдуин и весь его отряд в беспомощной борьбе. Ободренные успехом, турки сделали фланговое движение и напали на центр армии, где находился император. Узкая дорога была завалена повозками, убитыми и ранеными животными; всякое движение по ней прекратилось. Защита казалась так же бесполезна, как невозможно бегство. Рвы наполнялись падавшими, кровь текла ручьями.

 

 

281

Император перестал отдавать приказания и защищался, сколько мог, как простой воин. Греков заперли и рубили, как стадо баранов в хлеве, по выражению историка, которому мы обязаны замечательными подробностями этого дела. Император потерял всю энергию, когда перед его глазами турки вонзили на копье голову Андроника Ватаци, только что убитого ими: «потеряв дух, без слов и без слез, он переваривал тяжкую скорбь, выжидая событий и не зная, на что решиться».* Наконец, с некоторыми приближенными он ринулся в середину врагов, желая проложить себе путь, и, получив много ран, успел соединиться с передовым отрядом, еще ранее миновавшим проход. Греческая кавалерия, поражаемая со всех сторон, кинулась на близлежащий холм; передние всадники за столбом поднявшейся пыли не могли рассмотреть глубокого рва, разделявшего их от холма. Всадники и лошади, один ряд за другим, стремглав летели в пропасть. Кровавые сцены убийства и грабежа и опасность, неоднократно угрожавшая собственной жизни, сильно потрясли Мануила. Он, казалось, перестал слышать, что говорилось вокруг него, и не отдавал себе отчета в виденном.

Поздно вечером собрались около Мануила Андроник Контостефан и другие вожди, уцелевшие в этот страшный день. Поспешно укрепившись рвом, они ожидали наступления дня и нового нападения турок. «Все сидели печально, понурив головы, воображая себе предстоящее бедствие. Варвары подступали к самому рву и приглашали своих соплеменников, бывших на службе у греков, сию же ночь оставить лагерь, похваляясь на заре погубить всех, кто там находится», ** Мануил сообщил одному из своих приближенных намерение бежать ночью из лагеря, предоставив остальным свободу действовать, как кому вздумается. Скоро это стало известно по всему лагерю и возбудило общее неудовольствие. Андроник Контостефан представил императору вероятные последствия такого малодушного решения и убедил выжидать событий на месте.

Действительно, положение греков не было так безнадежно, как оно представлялось смущенной душе царя Мануила. Так, можно еще было надеяться на помощь от передового отряда, почти не участвовавшего в деле. Ночью собрали остатки армии и составили отряд, который на утро выслан был против турок, пускавших стрелы в лагерь. Оказалось возможным начать переговоры с Кылыч-Арсланом, который не предъявил неудобоисполнимых требований. И для него, конечно, победа не обошлась без потерь. Притом, не входившие в состав его войска туркменские отряды с жадностью набросились на богатую добычу, захваченную у греков, и менее всего думали о продолжении войны. На другой день после дела при клисуре Кылыч-Арслан послал к Мануилу своего уполномоченного,

* Nic. Acom., р. 233.

** N i c. Acom» pp. 242—243 (Ред.).

 

 

282

именем Гаврá, вести переговоры о мире, причем предложил в дар царю арабского коня и меч. Мануил здесь же в лагере подписал договор, которым обязывался, между прочим, срыть недавно возведенные укрепления Дорилей и Сувлей. Позволительно дополнить не досказанное у летописца: несчастное дело при Мириокефале положило конец притязаниям Зу-н-нуна, ибо оно надолго обеспечивало безраздельное господство иконииского султана в Малой Азии.

Через два дня греки начали отступление. «Зрелище, представшее глазам, было достойно слез, или, лучше сказать, зло было так велико, что его невозможно оплакать: рвы, доверху наполненные трупами, в оврагах целые холмы убитых, в кустах горы мертвецов; все трупы были скальпированы, у многих вырезаны детородные части. Говорили, что это сделано с тем, чтобы нельзя было отличить христианина от турка, чтобы все трупы казались греческими: ибо многие пали и со стороны турок. Никто не проходил без слез и стонов, рыдали все, причитая погибших — друзей и сродников». Проходя мимо Сувлея, греки разрушили город; что же касается Дорилея, то император не решился исполнить эту статью договора, вследствие чего враждебные действия между турками и греками продолжались и в следующие затем годы.

Поражение византийских войск при Мириокефале по своим последствиям выходит из ряда обыкновенных неудач империи. В глазах Западной Европы война Мануила с иконийским султаном была делом общехристианским и общеевропейским. Этим поражением не только обнаруживалась слабость Византийского государства в устройстве его собственных дел на Востоке, но и подрывалось доверие к восточному императору в глазах западноевропейских союзников и друзей Мануила. Предпринимая войну с иконийским султаном, царь Мануил был столько же выразителем стремлений национальной греческой партии, сколько благородным рыцарем и господином данного слова перед папой, французским и английским королями. Он дал слово очистить христианам путь ко гробу Господню и тем исполнить священный долг римского императора, оказывавшийся не по силам для представителей империи на Западе. Неудача на Востоке влекла за собою весьма чувствительные для честолюбивых притязаний Мануила потери на Западе: она возвышала авторитет германского императора, ослабляла греческую партию в Италии и снова соединяла против Византии папу и Фридриха.

Дух царя Мануила был глубоко потрясен несчастными событиями войны с иконийским султаном, так что до конца жизни он не мог освободиться от постигшего его тяжелого удара. В 1177 г. он извещал французского короля о деле при Мириокефале, не скрывая горькой правды и не умалчивая о подробностях, далеко не лестных для славы византийского имени на Западе. И трудно скрывать истину, потому что в походе принимали

 

 

283

участие западные рыцари — о чем неоднократно замечается в том же письме,—рыцари, которые по возвращении на родину могли рассказать все подробности дела. Письмо оканчивается следующими словами: «Хотя мы слишком огорчены потерей погибших наших родственников, однако сочли за нужное обо всем известить тебя как любезного друга нашего, тесно соединенного с царством нашим родством наших детей». Лучшее свидетельство о душевном состоянии Мануила, расстроенном неудачной войной с иконийским султаном, представляет Вильгельм Тирский, которому случилось провести несколько времени в Константинополе в 1179 г. «С того дня, — говорит он, — такими неизгладимыми чертами запечатлелись в памяти императора обстоятельства этого несчастного случая, что он никогда уже, несмотря на старания приближенных, не обнаруживал той ясности духа и веселости, какою особенно отличался, и до самой смерти не мог восстановить свои телесные силы, которыми был наделен в избытке. Постоянное живое представление события так мучило его, что не оставляло места ни душевному покою, ни обычной умственной ясности». Поражение при Мириокефале, которое сам Мануил сравнивал с несчастным делом при Манцикерте, нанесло непоправимый ущерб военной чести империи и надолго подорвало военные силы государства. Мануил не предпринимал более решительных военных мер против турок, которые продолжали с прежней настойчивостью наступать на пограничные города и обращать в пастбища культурные малоазийские области.

Особенного внимания также требовали христианские княжества в Сирии и Палестине. Нужно припомнить, что Мануил принес на престол самые тяжелые впечатления, вынесенные из похода в Сирию в последний год жизни отца его, когда антиохийский князь Раймунд, в нарушение верности и присяги, нанес глубокое оскорбление царю. Отомстить нанесенную обиду и возобновить политическое влияние на христианские княжества составляло излюбленную идею Мануила, воспринятую от отца и деда. В 1144 г. для этого снаряжена была большая экспедиция, причем сухопутное войско под начальством Иоанна и Андроника Контостефанов и Просуха было поддержано флотом под командой Димитрия Враны. Сухопутный отряд восстановил власть империи в Киликии и дошел до самой Антиохии, где после нескольких — нерешительных, впрочем — сражений Раймунд должен был признать себя побежденным и просить императора о прощении. Но положение дел в Киликии и северной Сирии в первые годы правления Мануила получило никем не ожидавшийся поворот, который впрочем зависел не от греков и не от латинян, но от новой политической силы, тогда народившейся. Это был целый ряд армянских княжеств, организовавшихся в Малой Армении, т. е. в феме Киликии, начиная от гор Тавра и на северовосток почти до Кесарии и северной Сирии. Основателем независимой Малой Армении был Торос, или Феодор, сын Левона, который в царство-

 

 

284

ванне Иоанна Комнина находился в плену в Константинополе. Освободившись из плена, он нашел поддержку у латинских баронов, вассалов Эдессы или Антиохии, и при помощи патриарха сирийских яковитов Афанасия, имевшего кафедру в Аназарбе, составил себе военную дружину, с которой начал борьбу с греками и турками.* Возвышению его помогли и брак его с дочерью владетеля Рабана, по имени Симона, и счастливые нападения на турецких хищников, грабивших страну. Первые завоевания были им сделаны, однако, в Киликии, в византийской области. В 1152 г. он завладел городом Мопсуеетией и взял в плен дуку Фому, генерал-губернатора области. Падение графства Эдессы и последовавшие затем события, выдвинувшие Нур-ад-дина на первый план в Сирии и Месопотамии, были благоприятствующими условиями для возвышения власти Тороса. Раймунд Антиохийский в 1149 г. пал в битве с Нур-ад-дином, и его княжеством завладел тесть его Иосцеллин, граф Эдессы, во владениях которого находились области, простиравшиеся на север до Самосата на Евфрате и на восток до старой персидской границы близ Дары и Нисиба. Но иконийский султан и эмир Мосула завоевали значительную часть городов Иосцеллина и поставили регентшу Антиохии, вдову Раймунда Констанцию, в необходимость просить защиты и покровительства у царя Мануила. Таким образом, с 1150 г. начинается ряд деятельных попыток со стороны Византии вмешаться в дела Антиохийского княжества и вообще воспользоваться отчаянным положением христиан в интересах империи. Но в верховьях Евфрата видам империи препятствовал Нур-ад-дин, а в Киликии возникло самостоятельное государство под властью Тороса, который почти уничтожил господство империи в этой важной области, связывающей имперские владения с Сирией. Оценивая все значение Киликии в политическом и военном отношении, Мануил решает поручить управление ею своему племяннику Андронику, дав ему большие военные и гражданские полномочия и назначив дукой Киликии.

Андронику Комнину принадлежит значительное место в истории Византии, и мы надеемся выяснить его роль впоследствии; теперь же следует заметить, что он далеко не оправдал возлагавшихся на него надежд. Слишком преданный личным интересам, честолюбивый и самостоятельный, хотя бесспорно даровитейший в семье Комнинов, Андроник мало оценил значение Тороса.и потерпел от него страшное поражение под стенами Мопсуестии. И в другом отношении планы Мануила потерпели неудачу, так как в Антиохии не согласились на предложенный царем брак Констанции с кесарем Иоанном.

Военными и дипломатическими поражениями Византии воспользовался

* Chalandon. Jean II Comnène..., p. 419.

 

 

285

Торос, который после того становится во главе всей Киликии, и в его власти оказались важные города: Тарс, Адана, Аназарб, Сис и Мопсуестия. Ко благу империи, которая занята была по преимуществу на западной границе, дальнейшие успехи армянского владетеля были остановлены иконийским султаном, распространившим свои притязания на владения Данишмендов в Каппадокии. Тем не менее царь Мануил не мог забыть нанесенных ему обид и поражений. Антиохийская регентша Констанция, отказавшая в своей руке кесарю Иоанну, в 1153 г. вышла замуж за французского рыцаря Рейнальда Шатильонского (Renaud de Chatilion) и тем допустила новую вольность по отношению к Мануилу — своему сюзерену. Несмотря, однако, на это, царь охотно пошел навстречу дружественным со стороны антиохийского князя предложениям и дал ему поручение привести армянского князя Тороса к подчинению царю, обещая со своей стороны принять на себя все сопряженные с войной расходы. Рейнальд прежде всего потребовал от Тороса очистить крепость Гастэн, защищавшую горный проход Портелла, ведущий из Киликии в Сирию и следовательно в Антиохию. Но скоро затем противники пришли к соглашению и составили очень остроумный план совместных действий против империи. Именно, к этому времени сделано было смелое нападение на остров Кипр, во главе которого стоял тогда племянник Мануила Иоанн Комнин. Рейнальд сделал удачную высадку, победил византийский отряд, предводимый Михаилом Враной, и захватил в плен как его самого, так и дуку острова, из фамилии Комнинов. Остров подвергся грабежу и опустошению, громадная добыча обогатила антиохийского князя. Но так как политическое положение христианских владений на Востоке было весьма критическим вследствие победы Нур-ад-дина, захватившего Аскалон и Дамаск, то успехи антиохийского князя не встречали сочувствия и в особенности внушали опасение королю иерусалимскому Балдуину, который лучше других понимал надвигавшуюся со стороны Египта опасность. Видя, что непосредственной помощи ждать неоткуда и что поход антиохийского князя против острова Кипра вконец подрывает все надежды на соглашение с царем, король Балдуин снарядил посольство в Константинополь и, умоляя оказать помощь христианским княжествам, в то же время поручил просить у Мануила руки одной из принцесс. Чтобы заранее расположить царя к благожелательности, Балдуин приказал передать ему клятвенную присягу со стороны чинов Антиохийского княжества в готовности их подчиниться всей воле царя.

В Константинополе созрел план похода на Восток. Нельзя было оставить без внимания и без наказания ничем не оправдываемый поступок Рейнальда Антиохийского, нужно было также восстановить утраченное господство в Киликии и обуздать князя Тороса. Вот почему предложения иерусалимского короля были приняты благосклонно и в Иерусалим отпра-

 

 

286

влена Феодора, дочь севастократора Исаака Комнина, с богатым приданым и со свитой, в качестве невесты короля Балдуина. Этим обеспечивалось участие иерусалимского короля в военных действиях, которые были предположены в 1158 г. Распустив предварительно слух, что поход предпринимается против иконийского султаиа, Мануил неожиданно сделал распоряжение о вторжении в Киликию и поставил Тороса в такое положение, что он должен был спасаться в горы Тавра и предоставить занятую им страну во власть императора. Завоевание Киликии было делом весьма легким, города сдавались почти без сопротивления, и уже в ноябре 1158 г. Мануил был полным господином этой важной провинции, которая открывала ему свободный доступ к Антиохии и отдавала в его руки судьбу княжества. Рейнальд, действительно, приготовил себе отчаянное положение и не мог в настоящее время нигде искать поддержки. Особенно он вооружил против себя — правда, недостойными поступками — антиохийского патриарха, который бежал от него в Иерусалим и стал там во главе враждебной ему партии, вступившей в сношения с царем Мануилом и предлагавшей выдать грекам ненавистного князя. Но Рейнальд поспешил и сам сделать царю такие предложения, которыми прежде мог вполне удовлетвориться царь Иоанн, т. е. сдать кремль Антиохии, но которые не удовлетворили Мануила. Тогда Рейнальд решился предпринять покаянное путешествие в Мопсуестию, где стоял лагерем Мануил. Он явился туда с непокрытой головой, босой, с обнаженными руками и с веревкой на шее, держа в руках меч острием к себе и выражая тем всецело свою преданность царю. Под стенами города Мануил принял его в царской палатке, где был поставлен трон и собраны были придворные чины и военная свита. Перед царским троном пали ниц князь и его свита и оставались в этом положении до тех пор» пока не дано было знака подняться. Это был триумф для Мануила, свидетелями которого были послы почти всех восточных властителей: халифа, Нур-ад-дина, Якуб-Арслана и князей кавказских. Антиохийский князь, получив прощение, дал ленную присягу на верность, и, кроме обычного обязательства предоставлять сюзерену замок Антиохии всякий раз, как того он потребует, Рейнальд обязался еще принять в Антиохию греческого патриарха, кроме латинского, и доставлять императору военный вспомогательный отряд, когда того потребуют обстоятельства. Политическое значение происшедших событий, без сомнения, должно было поднять авторитет Византии как в глазах латинских христиан, так в особенности во мнении мусульманского востока. Ему придало особенный блеск еще то обстоятельство, что сюда явился король Балдуин, пожелавший принять участие в разрешении антиохийского вопроса и принятый Мануилом со всеми подобающими почестями. В течение 10 дней Балдуин был гостем царя, в это время должны были выясниться взаимные отношения между империей, Иерусалимским королевством и Антиохийским княжеством.

 

 

287

После пасхи 1159 г. предположен был торжественный въезд в Антиохию, который был увенчанием достигнутых Мануилом политических успехов на Востоке. Потребовав от антиохийских вельмож и вассалов заложников в верности и обязав рыцарей и князей участвовать в процессии невооруженными, Мануил достиг наконец удовлетворения всех притязании, какие заявлялись в Антиохии его отцом и дедом. Весь византийский придворный церемониал применен был к этому торжественному случаю, может быть, наиболее эффектному в царствование Мануила. Он был на коне, в царском парадном облачении, со скипетром в руках и со стеммой на голове, Узду его коня и его стремя держали князь Рейнальд и латинские князья и рыцари. У ворот города процессия была встречена патриархом и духовенством, откуда направилась по разукрашенным улицам к соборному храму. В течение 8 дней в Антиохии одно за другим следовали блестящие празднества, происходили турниры и давались увеселения для народа. Царь не щадил денег на подарки вельможам и на раздачу народу и принимал личное участие в праздниках. «Заметив, что латинское войско очень гордится своим копьем и хвастает искусством обращаться с ним, царь назначает день для потешного сражения на копьях и, когда настал определенный день, ... выезжает и сам с веселым видом и с всегдашнею своей улыбкой на обширную равнину, где удобно могли располагаться конные фаланги, разделившись на две половины. Держа поднятое вверх копье и одетый в великолепную хламиду, он ехал на прекрасном и златосбруйном боевом коне, который сгибал шею и подпрыгивал, словно просился на бег и будто спорил с блеском седока».*

Раз на охоте король Балдуин упал с коня и сломал себе руку. Произвело большое впечатление, когда Мануил немедленно соскочил с коня и первым подал помощь королю.

В мае началось отступление от Антиохии. По-видимому, предстояло начать военные действия против Нур-ад-дина, который слишком теснил христианские владения, но здесь все ограничилось переговорами, следствием которых была выдача пленных, большею частью европейцев, содержавшихся в плену со времени Второго крестового похода. На возвратном пути с востока Мануил держал путь через владения иконийского султана и близ Котиэя, в долине Тембрис, имел горячее дело с турками, стоившее ему больших потерь. Вследствие того уже весной 1160 г. Мануил предпринял новый поход, на этот раз в Малую Азию против Кылыч-Арслана. Этот поход сопровождался настолько благоприятным результатом, что побудил султана просить мира и дать согласие на поставку вспомогательных отрядов по требованию императора. Важным также последствием этого похода было посещение Константинополя Кылыч-Арсланом, о котором была

* Nic. Acom., р. 142.

 

 

288

речь выше. Нужно признать, принимая во внимание вышеизложенное, что к 1160 г. Мануил достиг самых блестящих успехов в Малой Азии, в Сирии и Палестине. Но, ясное дело, данные ему христианскими и мусульманскими властителями обязательства были вызваны его военными успехами и присутствием многочисленного войска. Как скоро другие заботы отвлекли от востока военные силы империи, положение изменилось к худшему. Далеко не ко благу империи привело и то обстоятельство, что интересы латинских княжеств стали руководящим мотивом политики Мануила на востоке.

Непосредственно за возвращением из похода Мануил отправил в Палестину торжественное посольство с деликатным поручением к Балдуину III просить для императора руки латинской принцессы. При этом имелась в виду или сестра графа триполийского Мелизинда,* или дочь антиохийского князя Раймунда Мария. Хотя как в Иерусалиме, так и в Триполи предложение царя было принято с совершенно понятным, впрочем, чувством удовольствия, которое выразилось и в поспешных сборах невесты к путешествию в Константинополь и в изготовлении ее приданого, тем не менее странным и неожиданным образом Мануил не давал своего ответа на посланное ему донесение. Целый год томились ожиданием положительных известий и, наконец, решились спросить царя через специального посла, как относиться к вопросу, о котором трактовали его послы. К чрезвычайному удивлению короля иерусалимского и графа Раймунда получен был ответ, что царь не согласен на предположенный брак. Граф триполийский был крайне раздражен всем этим делом и выразил свое неудовольствие тем, что приказал напасть на остров Кипр и грабить прибрежные области Византии. Чтобы объяснить причины странного отношения Мануила к делу о браке, нужно вспомнить, что его послам предстояло сделать выбор между двумя невестами. Оказывается,** что в это же самое время велись переговоры с антиохийской княгиней Констанцией о браке с ее дочерью Марией и что именно этот союз по политическим соображениям признавался тогда более полезным, чем брак с сестрой графа Раймунда. Независимо от всего прочего, принцесса Мария была красавица, каких тогда не было. «В сравнении с нею,—говорит очевидец, — решительно ничего не значили и всегда улыбающаяся и золотая Венера, и белокурая и волоокая Юнона, и знаменитая Елена, которых древние за красоту обоготворили, да и вообще все женщины, которых книги и повести выдают за красавиц».*** Переговоры велись так секретно, что в Иерусалиме узнали о них только тогда, когда все уже было окончено и когда за принцессой

* Дочь графа Раймунда II и Годиерны, сестры иерусалимского короля Балдуина II.

** Это весьма ясно в изложении: Chalandon. Jean II Comnène..., pp. 520—523.

*** Nic. Acom., p. 151.

 

 

289

Марией прибыло в Антиохию специальное посольство летом 1161 г. Нечего и говорить о том, как раздражило это иерусалимского короля, который понял теперь, что брачный союз антиохийской княжны с византийским царем окончательно связывал интересы княжества с империей и наносил непоправимый удар его собственным планам на соединение княжества с королевством. Только опасность от Нур-ад-дина сдерживала Балдуина III и побуждала его ограничиться умоляющими письмами к Людовику VII, рисующими отчаянное положение христианских княжеств.

Между тем, начиная с 1163 г., замечается усиленный напор со стороны Нур-ад-дина на владения христиан в Сирии и Палестине. И нужно отдать императору Мануилу справедливость в том отношении, что византийский дука Киликии участвовал во всех важных военных делах с мусульманами, сражаясь вместе с латинянами. Так было в 1163 г., в особенности в 1164 г., в несчастном деле при Гариме, где попали в плен к мусульманам Боэмунд III и Раймунд Триполийский и вместе с ними дука Киликии Коломан.

Ввиду указанного положения дел на Востоке, отношения антиохийского княжества к империи по необходимости становились все тесней. Когда в 1165 г. князь Боэмунд, брат императрицы Марии, был выкуплен из плена, он поспешил в Константинополь, где ему был оказан ласковый прием и откуда он возвратился в сопровождении патриарха греческого обряда для Антиохии. Скоро затем он женился в Константинополе на принцессе из императорского дома и тем вновь подкрепил связи с империей своего княжества. Но к 1170 г. отношения быстро переменились. Нужно признать, что, несмотря на довольно значительные успехи, Мануил не успел дать твердого и самостоятельного направления восточной политике и часто руководился совершенно случайными и мало согласованными с пользой империи мотивами. Таково, между прочим, его громадное морское предприятие, экспедиция в Египет, предпринятое по внушению короля Амальриха и имевшее в виду не совсем хорошо понятые интересы Иерусалимского королевства. Идея похода на Египет родилась из того соображения, что Египетский халифат находился тогда в полном ослаблении и что спорившие из-за власти визири приглашали уже к вмешательству в египетские дела то Нур-ад-дина, то короля Амальриха. Начиная с 1165 г. иерусалимский король, отчаявшись в надежде получить помощь с Запада, возложил все расчеты на союз с Византией и пытался заинтересовать Мануила в египетских делах. В 1167 г. король Амальрих женился на племяннице Мануила, дочери протосеваста Иоанна Комнина Марии, и еще более сблизил интересы своего королевства с византийскими. В течение двух лет обсуждался план общего движения на Египет и достигалось соглашение насчет дележа добычи, и только через два года до некоторой степени устранены были затруднения. Король Амальрих боялся, чтобы союзник не воспользовался

 

 

290

всеми плодами победы, и старался всеми мерами обеспечить себе больше успеха. Мы видели выше, что Вильгельм Тирский раз отправлял деликатную миссию своего короля к Мануилу и свиделся с царем в Битоли, во время его похода против сербов, где и был заключен договор насчет совместного похода и дележа добычи. Но еще прежде, чем организована была экспедиция, в Египте произошел переворот, которого так боялись палестинские христиане: верховными делами и военными силами Египта, за слабостью халифа, завладели посланные Нур-ад-дином вожди, получившие сан визиря, — сначала Ширкух, а потом его племянник Саладин.

Летом 1169 г. в гаванях империи снаряжался громадный флот, состоявший из 200 слишком кораблей и из достаточного числа судов для перевозки военных снарядов и машин. Эта экспедиция, которой далеко не сочувствовали государственно мыслящие люди Византии, вызвала такие чувства у писателя Никиты Акомината.* «Услышав о необыкновенном плодородии Египта, царь решил положить на море руку свою и на реках десницу свою, дабы увидеть собственными глазами и осязать руками те блага египетские, в которые влюбился по слуху. И это замыслил он, не обращая внимания на то, что все по соседству было еще в волнении, а побудило его к тому неуместное славолюбие и желание сравняться со знаменитыми царями, которых владения некогда простирались от пределов восточных до столпов западных. Сообщив о своем намерении иерусалимскому королю и получив от него обещание, что он будет помогать ему в этом предприятии, царь снаряжает огромный флот».

Египетский поход, предпринятый под начальством великого дуки Алексея Контостефана, хорошо подготовленный и обильно снаряженный продовольствием и запасами, напоминает по своим результатам поход против вандалов.

Алексею Контостефану приказано было действовать совместно с иерусалимским королем, который очень замедлил своим прибытием к сборному месту к острову Кипру и вообще далеко не обнаружил готовности к облегчению задачи Контостефана. Главной целью была Дамиетта, к которой подступили в самом конце октября. Прежде чем началась правильная осада, Саладин успел снабдить город припасами и послать в него сильный гарнизон, — это было уже дурным предзнаменованием для всего предприятия. Затем обнаружились раздоры в лагере осаждающих: греки не могли доверчиво относиться к латинянам, и наоборот. Дело затягивалось, а между тем у греков подходили к концу запасы, которых взято было на 3 месяца. Хотя латиняне имели хорошие заготовки, но продавали их по весьма высокой цене. Кроме того, не было согласия между главными начальниками насчет плана действий. Все это привело к крайне печальным последствиям

* Nic. Acom., р. 208.

 

 

291

и побудило Контостефана начать самостоятельные действия, не соображаясь с желаниями короля. Он отдал приказ начать приступ, а король объявил, что им ведутся переговоры о сдаче Дамиетты. Таким образом, король заключил мир с турками совершенно самостоятельно, нисколько не заботясь о своих союзниках. В греческом лагере стали говорить об измене, и историк ничем не может опровергнуть этих слухов. В переговорах о мире со стороны египетских мусульман главную роль играл знаменитый впоследствии Саладин. Отступление византийского войска от Дамиетты и возвращение флота представляло трагическое зрелище. Все были крайне раздражены против начальников, побросали оружие и сожгли осадный материал. При возвращении же на море ожидали бури и всевозможные лишения, так что немногим удалось после разных приключений пристать к византийским гаваням. Полное крушение египетской экспедиции не только подняло политическое и военное значение мусульман, но и доказало совершенную безнадежность в будущем всяких совместных действий между латинянами и греками. Хотя король Амальрих, ввиду крайней опасности со стороны Нур-ад-дина, посетил Константинополь в 1171 г. и хотя столичное население, по случаю даваемых в честь его пышных празднеств, вновь могло наслаждаться приятным сознанием величия «Ромэйской империи», но фактически новый проект похода в Египет не осуществился, бесповоротно пропущено было время для нанесения удара египетским мусульманам.


Страница сгенерирована за 0.29 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.