Поиск авторов по алфавиту

Отдел V. Глава 19

362

ГЛАВА XIX.

ЗНАЧЕНИЕ ПОХОДОВ СВЯТОСЛАВА В БОЛГАРИЮ. ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА ФОКИ.

Установившиеся между Болгарией и Византией отношения при сыне Симеона Петре, которыми вполне обеспечивалось самостоятельное политическое и церковное благосостояние Болгарии, казалось бы, сулили многочисленные и разнообразные выгоды той и другой стороне. Об исключительных привилегиях Болгарии говорит уже и то обстоятельство, отмеченное Лиудпрандом, что болгарским представителям при дворе восточного императора давалось первое место перед всеми другими послами иностранных государств. В современной летописи 1) придается этому обстоятельству выдающееся значение.

«Когда по совершении брачного торжества Мария имела отправиться со своим мужем в Болгарию, родители ее вместе с протовестиарием Феофаном проводили ее до Евдомона.

При прощании же, обняв дочь, пролили много слез, как естественно, когда расстаются с возлюбленным чадом, затем поцеловали зятя и, передав ему с рук на руки свою дочь, возвратились во дворец. Мария же отправилась в Болгарию и радостная вместе и печальная. Ей было горько расставаться с милыми родителями и царским домом и лишиться общения с родными, но ей было и приятно при сознании, что она вышла замуж за царя и что она стала владычицей болгарского народа. Она везла с собой разнообразные богатства и бесчисленное множество всякого добра». Она поддерживала постоянные сношения с константинопольским двором, как отмечено это у летописца, а по смерти отца своего Христофора гостила в Константинополе с тремя своими детьми и возвратилась домой с богатыми подарками от своего деда.

Трудно выяснить, насколько Византия в это время «работала» над разложением могущества Болгарского царства, как обыкновенно говорят об этом ученые начиная с Дринова; едва ли справедливо также приписывают много политического значения секте богомилов, которая будто бы подготовила распадение Болгарского царства. Выставляя на первый план интриги Византии, мы умаляем значение разнородности этнографических элементов, входивших в состав державы Симеона; указывая на богомилов, не хотим считаться с тем, что эта секта не анархическая, а дуалистическая и что социалистические тенденции, находимые в учении Богомила, развились позже. Нельзя закрывать глаза на два факта, которые имели реальное и неоспоримое значение в истории Болгарии во второй половине X в. Это прежде всего походы Святослава в Болгарию, которые имели такое же решительное значение для восточ-

 

 

363

ной половины Болгарского царства, как опустошительная война Василия II Болгаробойцы для западной половины. Далее, во весь исторический период непреодолимое препятствие к образованию государственности на Балканском полуострове и к прочному сцеплению разнородных этнографических элементов, затронутых притом же двумя противоположными культурными влияниями —римским и византийским, католическим и православным, составляли те же центробежные силы, которые действуют и по настоящее время: это непримиренная разность болгарских и сербских притязаний, албанских и влашских. Этими фактами и нужно объяснять испытанные Болгарией потрясения при царе Петре.

Итак, попытаемся выяснить значение указанных фактов на северной границе. Повод, вызвавший поход Святослава в Болгарию в 968 г., заключался, по словам Льва Диакона, в следующем. После взятия Тарса и по возвращении императора Никифора в столицу явились к нему от болгар послы с требованием положенной дани.

«Раздраженный царь велел бить послов по щекам и выгнать их из столицы, а сам с великим ополчением отправился против болгар в поход и овладел всеми пограничными городами. Но, пришедши к убеждению, что эта война представляет много трудностей, возвратился в столицу и, почтивши достоинством патрикия отважного и пылкого Калокира, послал его к тавроскифам, которых мы обыкновенно называем руссами, с тем чтобы он, выдав им 15 кентинариев золота, привел их в землю болгар для ее завоевания. Пришедши в Скифию,—продолжает тот же писатель,— патрикий Калокир понравился начальнику тавров, подкупил его дарами и убедил идти против болгар (мисийцы у Льва Диакона) с великой ратью, с тем чтобы, покоривши их, удержать их страну в собственной власти, а ему содействовать в завоевании римского государства и получении престола. Святослав, услышав сии слова, не мог удержать душевного стремления и, собрав ополчение, состоящее из 60 тысяч храбрых воинов, отправился против болгар с патрикием Калокиром, которого полюбил как родного брата».

Уже давно и с разных сторон указано было, что как ближайшие мотивы, вызвавшие походы Святослава в Болгарию, так и самый ход дел в повествовании Льва Диакона о русско-болгарской войне возбуждают множество сомнений и вообще не заслуживают такого доверия, чтобы принимать известие его в дословном значении 2). И малоизвестная личность Калокира, и ничем не оправдываемое пожалование ему патрикиата перед посылкой его в Киев, и весьма странное поведение его во всем этом деле, т. е. измена своему царю и тайное соглашение с Святославом, из которого, впрочем, лично для Калокира не получилось никакой выгоды,— все это вместе с отсутствием точных хронологических показаний о пребывании Калокира в Киеве и об его дальнейшей судьбе значительно ослабляет ценность сообщаемых нашим источником сведений о походах Святослава в Болгарию.

Но как бы далеко ни простиралась критика по отношению к известию византийского историка о русско-болгарской войне, мы все же должны считаться с фактической стороной дела. Нельзя сомневаться

 

 

364

в том, что Святослав имел предложение со стороны византийского царя Никифора Фоки сделать движение на Дунай и отвлечь в эту сторону военные силы болгарского царя Петра. Дело историка объяснить исторический факт и показать ему значение, и в этом отношении он может не соглашаться даже с самым важным и современным событиям писателем, который мог оценивать и мотивировать рассказанный им факт с своей личной точки зрения или на основании полученных со стороны сведений. Современный историк, обращая внимание на резко выраженное столкновение византийских, русских и болгарских политических интересов на северных побережьях Черного моря и в нынешней Румынии 3) в занимающую нас эпоху, не может не обратить внимания на то обстоятельство, что опасность для Никифора Фоки была не со стороны Болгарии, с которою он в состоянии был справиться и без помощи Святослава, а именно в указанном сейчас направлении. Как известно, прежде походов в Болгарию русская летопись отмечает в деятельности Святослава его мало до сих пор выясненное движение на Восток, которое продолжалось не один год и было выполнено в несколько походов. В русской летописи кроме походов Святослава на Волгу и Оку говорится о войне его с хазарами, которым принадлежала обширная область от Волги до Кавказских гор. Вследствие войн с хазарами киевский князь получил значительный перевес на Дону, взяв бывшую здесь важную крепость Саркел, построенную греками для укрепления своего влияния в областях на север от Черного моря. Не менее важным для Киевской Руси успехом была победа Святослава над прикавказскими племенами ясов и касогов. Таким образом, в южнорусских степях на место хазарского преобладания наступило русское, и византийские черноморские владения стали подвергаться опасности со стороны Святослава 4). Что в соображениях Никифора Фоки наступательное движение Святослава должно было представлять опасность, в этом нельзя нисколько сомневаться, и что политическая миссия переговоров с киевским князем поручена была именно сыну херсонского протевона или стратига, это следует признать самым соответствующим положению дел выбором царя Никифора.

Как известно, переговоры сопровождались полным успехом и вызвали поход Святослава в 968 г. Что касается истории самих походов, она изложена весьма неудовлетворительно. В первом походе Святослав является другом византийского императора и в короткое время захватил будто бы 80 городов. Хотя это известие наводит на сомнения, однако отступать даже от числа 80 городов нет надобности, особенно если поставить его в связь с известием летописи о городах русских в Молдавии, Валахии и частью в Сербии. За скудостью источников трудно дать отчет о результате движения, которое произвел набег Святослава в Болгарию; по всей видимости, болгарский царь не нашел средств к защите и принужден был запереться в своей столице Преславе, откуда Святослав его выгнал. Был ли взят русскими в первом походе Переяславец на Дунае или Великая Преслава на Балканах, неизвестно, хотя Святослав считал более выгодным первый город и желал перенести сюда столицу русского государства. Так как силы Святослава, по русской летописи, были ограниченны, то невольно возбуждается сомнение насчет действительного хода дел, хотя в общем нашествие Руси вызвало

 

 

365

сильное движение и охватило всю Болгарию (и Западную). Это объясняется тем, что у Святослава были союзники из угров. Византийский император скоро понял, что Святослав домогается завоеваний в Болгарии, поэтому обратился к печенегам и подкупил их сделать нападение на Киев. Создавшееся вследствие похода Святослава положение хорошо рисуется из того, что Калокир предлагал Святославу захватить Болгарию, а сам надеялся при его помощи завладеть Константинополем. Осада Киева печенегами побудила Святослава возвратиться назад, но в 971 г., похоронив мать и раздав земли сыновьям, он предпринимает новый поход на болгар.

Но теперь обстоятельства изменились к невыгоде Святослава: раньше он был полновластным господином в Восточной Болгарии, а теперь ему приходилось снова начинать здесь же военные действия, и притом при весьма неблагоприятных условиях. К этому времени и в Византии произошли перемены: Никифор Фока в 969 г. был убит Иоанном Цимисхием. Цимисхию необходимо было примириться с болгарами, так как ему угрожали затруднения в Южной Италии со стороны западного императора. Для достижения своей цели Цимисхий завязал дружеские отношения с болгарским правительством, тем более что гам на место Петра, умершего в это время, стали во главе правления его дети Борис и Роман. Для Святослава, таким образом, предстояло силой принудить к повиновению те области, которыми он завладел в первый поход. При этом русский князь поступал весьма неосторожно: он не только обходился жестоко с болгарами, но был беспощаден к городам, оказавшим сопротивление; так, напр., по словам византийской летописи, он посадил в Филиппополе 20 000 болгар на кол. Это обстоятельство может служить ключом к разъяснению движения болгар против Святослава. Поняв, что отношения Византии к нему становятся враждебными, что в византийском императоре он имеет врага, Святослав распространил военные действия на имперские владения. Предав οἱ ню и разграбив столицу Болгарии Преславу и другие города, в числе их, вероятно, и Силистрию, Святослав победоносно продолжал движение за Балканы. Русские известия об этом кратки, и их мало сравнительно с византийскими. Святослав взял Филиппополь и Адрианополь и пошел на Царьград. Он дал знать, по обычаю русских, грекам: «Иду на вас; хочу взять и Константинополь». Относительно дальнейшею ишесгия русские и византийские расходятся. Очень может быть, что спутаны столкновения, бывшие во время похода Святослава за Балканы, со столкновениями во время возвратного его движения. Русская летопись говорит, что адрианопольская битва имела решительное значение и что русские победили. По греческим известиям, греки победили под Адрианополем и десятки тысяч русских были убиты. У одних исследователей дан перевес русским известиям, а у других —византийским. Начиная с Шлецера, упрекают русского летописца в неискренности, в партийности. Так как главнейший пункт разногласия между греческою и русскою летописью касается именно дела при Адрианополе, то в оправдание и подтверждение нашей-летописи весьма уместно будет привести надпись, сделанную на гробнице Никифора Фоки Иоанном, митрополитом Мелигинским, которая должна указывать на события 971—972 гг. Упомянутая надпись как раз передает тот психологический момент, когда Константинополь

 

 

366

дрожал пред русскими. «Тот, кто прежде был крепче мужей и меча, тот сделался легкой добычей женщины и меча*. Тот, кто своею силою держал в руках власть над всей землею, тот занимает теперь малый уголок земли. Тот, который и в ночи не давал себе краткого сна, давно уже спит теперь во гробе. Но восстань ныне, царь! И устрой пеших, и конных, и копейщиков, твое воинство, фаланги и полки. На нас устремляется русское всеоружие, скифские народы в бешеном порыве наносят убийство, грабят всякое племя, твой город, между тем прежде их страшил твой образ, начертанный перед воротами Царьграда. Не презри этого, сбрось камень, который прикрывает тебя... Если же нет, то вскрикни хоть раз из земли своим голосом, может быть, и это одно рассеет их; если же и это тебе неугодно, то прими нас всех в свою гробницу!» 5) Нужно только хорошо вдуматься в положение дел, и для нас станет ясно, что не было другого момента, когда русские находились так близко к Константинополю, как при Святославе. Действительно, в Константинополе в это время дрожали, и скифские отряды бродили около самой столицы. Если поставить рядом этот документ с русскою летописью, то последняя, понятно, много выиграет, и, наоборот, хвастливая речь Льва Диакона потеряет свое значение. Успех русских был несомненен, но Святославу не удалось воспользоваться своим блестящим положением, так как у него не было достаточно военных средств, а между тем Цимисхий собрал сухопутные и морские силы с востока и сам двинулся против русского князя. Высадившись в Силистрии, греки утвердились в Северной Болгарии и угрожали отрезать русским отступление. Кроме того, болгары были на стороне Святослава до тех пор, пока он имел успех и сила была на его стороне. Святослав не принял мер для защиты Балканских проходов, и Цимисхий легко занял эти проходы и овладел русским отрядом, бывшим под начальством Свенельда в Великой Преславе. Русские были перебиты, кроме Свенельда, который бежал. Главные битвы между русскими и византийцами происходили под Адрианополем, Великой Преславой у подошвы Балкан и под Доростолом-Силистрией.

Здесь сосредоточил остатки своих сил князь Святослав, после того как его отряд под начальством Свенельда был уничтожен и Преслава предана огню и разграблению. Иоанн Цимисхий, разрушив на пути от Преславы Плиску, столицу ханов Крума и Омортага, и другие болгарские города, приблизился к Силистрии, где и произошла окончательная битва, описанная Львом Диаконом. Греческий историк посвятил несколько глав описанию героических подвигов Святослава и его дружины, которые составляют лучшее во всей литературе, касающейся военной истории первых русских князей. К сожалению, мы можем воспользоваться здесь только заключительным отделом.

В последнем сражении, которым было сломлено мужество осажденных в Силистрии воинов Святослава, оказались на стороне греков самые стихии./ [«Русские под влиянием]**

* Намек на исключительные обстоятельства, при которых последовала смерть Никифора по наущению жены его, царицы Феофано. См.: Васильевский — Журн. Мин. нар. проев. Апрель. 1875. С. 169.

** В рукописи нет начала фразы. (Ред.)

 

 

367

той славы, которую они приобрели у соседних народов и с какой они всегда одерживали победы над врагами, напрягали все силы, чтобы взять перевес. Для ромэев же соединялось со стыдом и негодованием одно представление о том, что, побеждая всех врагов оружием и доблестью, они могут отступить перед народом, сражающимся пешим строем и не знающим конной службы. Питаясь такими расположениями, оба войска сражались храбро. Русские, подчиняясь обычному зверству и раздражению, стремительно бросались на ромэев с бешенством и криком; ромэи же отражали их искусством и техническим применением военной техники... И победа колебалась на той и другой стороне». Наконец император дал знак вступить в дело коннице, перед натиском которой русские не выдержали и укрылись за стенами города.

Книга IX «Истории» Льва Диакона передает приподнятое настроение автора, описавшего гомерическими чертами борьбу русских с греками под стенами Силистрии.

Цимисхий устроил поблизости от города укрепленный лагерь, который защитил рвом и валом, чтобы сделать его наиболее безопасным от русских, и чтобы держать осажденный город в постоянной тревоге и лишить его возможности внешних сношений. Обложение Доростола стало полным, когда под его стенами показался огненосный византийский флот, страшное действие коего, хорошо известное по рассказам стариков, участвовавших в походах Игоря, вселяло в русских страх и ужас и отнимало у них всякую надежду на свои собственные суда, которые стояли на сухом берегу под защитой стен. Итак, русские, сделав вылазку, вступили в сражение: «и сильно бились обе стороны, и исход борьбы казался сомнительным, попеременно одни одолевали других, наконец один из ромэев, выступив из фаланги, поразил копьем великана и мужественного воина Сфенкела, занимавшего третье место после Святослава, тогда русские, пораженные его смертью, медленным шагом отступили с поля сражения и пошли к городу. Тогда и Федор Лалакон, герой несравненной телесной силы, которого никто не мог победить, побил весьма многих врагов своей железной булавой, которою он так искусно пользовался, что раздроблял и шлем, и прикрытую им голову». Но и русские с своей стороны не раз получали удовольствие причинить грекам урон. Так, раз ближайший родственник Иоанна Цимисхия, магистр Иоанн Куркуа, неосторожно погнался за русскими и упал с своего коня; судя по дорогим доспехам всадника и по знатной конской сбруе, русские приняли его за самого царя и мечами и секирами изрубили его на месте, а голову его воткнули на копье и выставили на башне.

«Надмеваясь этой победой, на другой день русские вышли из города и выстроились в боевой порядок, с своей стороны и ромэи выступили против них густой фалангой.

Тогда Анема, один из царских телохранителей и сын крит-

 

 

368

ского эмира, завидев Икмора, бывшего первым мужем по Святославе и первым (после него) вождем русского войска, мужа исполинского роста и необычайной храбрости, который с яростью нападал с сопутствовавшим ему отрядом избранных воинов и поражал многих ромэев,—воспаленный природным мужеством, он извлек висевший на нем меч и, возбудив коня и дав ему шпоры, пустился на Икмора и, приблизившись, поразил его в шейные связки — отрубленная голова его вместе с правой рукой повалилась на землю. При виде этого падения в русских рядах поднялся крик, смешанный с рыданиями. Они не выдержали нападения врага и, будучи чрезвычайно опечалены потерей своего вождя, закинув на спину щиты, пошли в город. С наступлением ночи, пользуясь светом полной луны, они вышли на равнину и подбирали своих мертвецов. Положив их в одном месте у городской стены и разложив огни, предали их сожжению, причем по господствующему у них обычаю закололи над ними множество пленников из мужчин и женщин. Совершая по мертвым жертвоприношения, они топили в реке Истре грудных детей и петухов.

На рассвете следующего дня Святослав созвал на совет старших воинов, на их языке это называется комент *. На предложенный им к обсуждению вопрос: что можно и должно предпринять в настоящих обстоятельствах—одни советовали тайно сесть на суда и спасаться бегством, другие предлагали заключить с ромэями мир и таким образом спасти хотя часть войска. Выслушав выраженные мнения, Святослав с глубоким вздохом сказал: «Если мы теперь постыдно уступим ромэям, то прощай та слава, сопутствовавшая русскому всеоружию, с которою мы без труда побеждали соседние народы и без пролития крови покоряли целые страны. Но, принимая в соображение, что мы унаследовали военную доблесть от наших предков и что русская сила доселе была непобедима, мы должны мужественно сражаться за нашу жизнь. Ибо у нас необычно беглецами являться в отечество, но или жить победителями, или умирать в славном бою, показав подвиги, достойные благородных мужей». Выслушав слова своего князя и предводителя, русские решились со всем мужеством подвергнуться борьбе за свое спасение и храбро выступить против ромэйского войска. На другой день—это было в субботу 24 июля,— когда солнце склонялось к западу, русские вышли из города и решились со всем мужеством выдержать смертный бой. Греки вышли из-за окопов. Началось сражение. Русские мужественно наступали на греков, кололи их копьями, поражали стрелами

* Τότε δε ἤδη διανισχούσης ἡμέρας βουλὴν Σφενδοσθλάβος τῶν ἀρίστων ἐκάθιζεν, ἤν καὶ κομέντον τῇ σφετέρῳ διαλέκτω φασίνместо чрезвычайно любопытно по употреблению слова κομέντος (conventus) у русских (Leo Diaconus. IX. С. 7 (Р. 150)).

 

 

369

конницу и сбрасывали всадников на землю. Анема, который прежде отличился убиением Икмора, завидев Святослава, в исступлении и бешено стремившегося на ромэев, дав коню притворное движение в сторону (таков был его обычай, и прежде он погубил уже многих русских таким обманным движением) и потом опустив поводья, ринулся на него, поразил его в ключицу и поверг на землю, но не убил, ибо кольчужная броня и щит, которыми он предохранял себя от вражеских мечей, защитили его. Сам же Анема, будучи окружен фалангой врагов, когда его конь был поражен частыми ударами копий, хотя и погубил многих русских, но наконец пал под их ударами. Это был муж, которого никто из современников не превосходил в геройских подвигах.

В последнем сражении, которым наконец было сломлено упорство осажденных, / внезапно поднявшаяся буря с сильным ветром, дувшим в глаза русским, дала большое преимущество врагам их. Сложилась легенда, нашедшая себе место в повествовании Льва Диакона, что св. Феодор Стратилат стоял во главе византийского войска и помог ему докончить поражение русского отряда. «Сам Святослав, израненный и истекавший кровью, чуть не был взят в плен, только наступившая ночь спасла его. Всю ночь Святослав томился в горе о погибели своей рати, мучился гневом и скорбью и утром следующего дня послал к царю Иоанну послов с просьбой о заключении мирного договора на следующих условиях. Русские обязываются сдать Силистрию, освободить пленных и очистить Болгарию. Греки предоставляют им свободно отступить морским путем и дают обязательство не нападать на них своими огненосными судами, доставить им продовольствие в пути и принимать, согласно прежнему обычаю, как друзей тех, которые будут посылаемы ради торговых целей в Византию. После того как заключен был договор, Святослав искал личного свидания с царем. Он без всяких колебаний в позлащенном вооружении прибыл на коне на берег Истра, окруженный многочисленным отрядом всадников в блестящих доспехах. Святослав же прибыл на простой скифской лодке и, взяв в руки весло, греб наравне с прочими, как простой воин. Вот какой он был по своей внешности. Он был умеренного роста, ни слишком высок, ни слишком мал; брови густые, голубые глаза, плоский нос, редкая борода, верхняя губа его была обильно покрыта густыми и вниз спускающимися волосами. Голова была совсем голая, лишь на одной стороне висел локон волос—знак благородного происхождения. Шея толстая, плечи широкие и все сложение очень стройное. Взгляд его был мрачный и суровый. В одном ухе висела золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами с рубином посреди. На нем была белая одежда, только чистотой отличная от других. Поговорив немного с царем насчет мира, сидя на лавке лодки, он отправился к себе».

 

 

370

Как известно, на возвратном пути Святослав был неожиданно застигнут печенегами и погиб в схватке с ними.

В смысле исторического значения походов Святослава в Болгарию нужно отметить в особенности следующее. Прежде всего они имели роковое значение для Болгарского царства, образованного победами Симеона и получившего твердые устои в соглашении, имевшем место в 927 г. Походы Святослава произвели полный разгром в северо-восточной половине Болгарского царства, сопровождаясь разрушением столицы— древней Плиски и новой Преславы — ослаблением власти болгарской династии и возбуждением притязаний на власть среди туземных элементов, не вполне еще слившихся с завоевательной ордой. С общеисторической точки зрения это обстоятельство имело громадные последствия в судьбах Болгарии, между прочим, в нем лежит причина усиления греческого элемента на счет славянских и албанских племен Балканского полуострова, которым так последовательно и с неумолимой суровостью воспользовался царь Василий Болгаробойца; в нем же лежит объяснение раздвоения Болгарии на Восточную и Западную, с которым мы встретимся в ближайшие за этим годы. Не менее значительными последствиями сопровождалось это движение и в истории русского о господства на побережье Черного моря и в Крыму. Великий князь Святослав по договору 971 г. обязывался не иметь притязаний ни на корсунскую область, ни на Болгарию, и даже в том случае, если бы кто из других народов покусился на греческие владения, он должен был бороться с ним за интересы Византии. Это был полный крах, вредно отозвавшийся на политическом положении славянства.

Переходим ко внутренней деятельности царя Никифора. Черты характера его рельефно определяются как его неустанной военной деятельностью, так и наблюдениями современников, оставивших немало произведений, посвященных этому замечательному государю. Происходя сам из крупных землевладельцев Малой Азии, где Фоки, Склиры и Малеины имели громадные владения и тысячи подвластного им населения, тем не менее в качестве властителя обширной империи Никифор не поощрял намеченного уже его предшественниками экономического и социального строя и продолжал борьбу с крупным землевладением. Несмотря на громадные заслуги, которых никто не мог отрицать за ним, он не пользовался, однако, расположением современников, и в особенности тогокласса, которому в Византии всегда принадлежало главное влияние. Чтобы ознакомить с этой стороной дела и вместе с тем ввести читателя в сущность вопроса, приведем несколько слов из 26-й новеллы 988 г. царя Василия II 6).

«От монахов, засвидетельствовавших себя благочестием и добродетелью, а также от многих других людей наше царство осведомилось, что законоположение о Божиих церквах и богоугодных домах, изданное кир Никифором, сделалось причиной и корнем настоящих бедствий, ниспровержения и смятения сей вселенной, так как эти законы направлены к оскорблению и обиде не только церквей и богоугодных домов, но и самого Бога... С тех пор как это законоположение вошло в силу и до настоящего дня мы не встретили в нашей жизни никакой даже самомалейшей уда-

 

 

371

чи, напротив, не осталось такого вида несчастия, коего бы мы не испытали. Почему настоящею нашей золотой грамотой мы постановляем, чтобы с нынешнего дня сказанное законоположение считалось отмененным и не имеющим силы. Вместо того пусть опять вступят в действие те законы о Божиих церквах и богоугодных домах, которые прекрасно и боголюбиво были изданы незабвенным нашим дедом...»

Ясное дело, что законодательная мера, которая здесь имеется в виду, сопровождалась весьма важными результатами и взволновала общественное мнение. Таков был закон, изданный царем Никифором Фокой в 964 г., направленный против сосредоточения большой земельной собственности в руках Церкви, а равно за монастырями и богоугодными заведениями. Этот замечательный памятник, который скорее соответствует по духу и целям иконоборческой эпохе, наиболее ярко рисует направление внутренней политики царя Никифора и в то же время объясняет причины враждебного к нему настроения среди самой влиятельной группы тогдашнего общества. Поэтому мы позволяем себе привести вполне эту новеллу 7).

«С тех пор как мы получили самодержавную власть и принялись разбирать дела между богатыми и бедными, мы увидели, что властели, страдая страстью приобретения, находят явное поощрение своей страсти в сорокалетней давности и стараются то посредством подарков, то посредством присущей им силы и влияния миновать как-нибудь этот срок и затем получить уже полное право собственности над тем, что они дурным образом приобрели от убогих. Желая исправить такое зло, поставить в должные границы нынешних властелей и воспрепятствовать будущим следовать по тому же пути, мы издаем настоящий закон, после которого они будут знать, что они не найдут в этой сорокалетней давности никакой помощи, но что чужое будет отбираемо не только у них самих, но и у детей их или у тех, кому они оставят свое имущество. Немало мы были обременяемы жалобами бедных по поводу этого правила (сорокалетней давности) и, много раз путешествуя к войскам и проходя области царства нашего, собственными глазами видели совершающиеся ежедневно несправедливости и обиды в отношении к ним. Разве не может властель, обидевший бедного, долгое время пользоваться своей силою и благосостоянием, а потом передать и то и другое своим наследникам? Чем же в таком случае может помочь бедному одно время? Разве не возможен такой случай, что патрикий, магистр или военный доместик, обидевший бедного, будет иметь своими потомками тоже властелей, иногда родственных с царями и поддерживающих в продолжение семидесяти или ста лет силу своего рода и свое благосостояние? Не должны ли мы сами вступиться, обуздать сильных, поддержать бедных в принадлежащих им правах, которые у них злым образом бывают отнимаемы или похищаемы обманом? Совершенно ясно, что только в таком случае будут обеспечены интересы бедного, если ему

 

 

372

предоставлено будет право, сколько бы ни прошло времени, беспрепятственно отыскивать и возможность получать обратно свою собственность. Если мы этого не сделаем, то мы дадим обидчику повод говорить: «Я теперь благоденствую, и бедный не может со мною тягаться».

Патрикий Константин Малеин, а потом сын его магистр Евстафий, оба были властелями и в продолжение ста или ста двадцати лет пользовались благосостоянием. Их дед, потом отец, а затем сыновья его сохраняли, можно сказать, беспрерывно до нашего времени свое преобладание. Какую же помощь может оказать в таких случаях время? Возьмем Филокали: первоначально он был крестьянином и принадлежал к числу убогих, а потом поступил в число знатных. Пока он находился внизу, он нес тягло вместе с своими односельчанами и ни в чем их не обижал. Когда же он достиг звания, он захватил все селение и обратил его в собственное поместье, изменив самое его название... Когда человек так поднялся и когда его дела приняли такой вид, позволительно ли, чтоб ему дано было в помощь еще и время (давность) и предоставлена была возможность владеть неизменно тем, что он злым образом приобрел? Никак. Поэтому мы, проходя в той местности и узнав из жалоб со стороны бедных о положении дел, приказали разрушить его великолепные дворцы и сровнять их с землею, бедным возвратили их достояние, а ему оставили только то, что он имел сначала, т. е. податную землю, и опять воротили его в первобытное состояние крестьянина.

Вследствие этого мы определяем: имения, приобретенные властелями в сельских общинах до первого законоположения Романа Старшего (т. е. ранее 928 г.), если притом приобретение может быть доказано письменными документами или достаточными свидетелями, должны оставаться собственностью властелей, подлежащею законной охране, как это говорится и в старых законах. А с тех пор (с 928 г.) и до настоящего времени и далее впредь давность уже не имеет никакого значения, и ни в каком случае действие ее не может быть направляемо против бедных, когда они имеют спор с богатыми; напротив (несмотря ни на какую давность), бедным возвращаются их имущества и властели не могут даже предъявлять какие-либо притязания на возмещение их издержек на покупку или на улучшение, потому что они оказываются нарушителями вышеозначенного законоположения и, следовательно, заслуживают еще взыскания.

Уничтожая такую несправедливость и неравенство и постановляя для всех одинаково — бедных и богатых — полезное и справедливое, мы отменяем сорокалетнюю давность, дабы и богатые, зная это, не оставляли вышеозначенного рода наследств своим детям и чтобы бедные, лишаемые своего достояния, не приходили в отчаяние, но в настоящем законоположении имели бы крепкую поддержку к возвращению своей собственности.

 

 

373

Так как мы заметили большие злоупотребления и обманы в описях, вписываемых в наших жалованных грамотах (хрисовулах), и по этому поводу часто возникали жалобы и тяжбы в судах, то мы определяем, что означенные описи не должны иметь никакой силы и что никто не может ссылаться на такого рода документы, как скоро возникнет какой-либо спор относительно имения. Такого рода описи составляются не на основании мысли царской или указания царя, но на основании сведений, сообщаемых получателями жалованной грамоты. И с другой стороны, вписывающий опись в хрисовулы протосикрит вовсе не бывает на самом месте и не наблюдает, когда совершается там измерение и отвод имения. Поэтому, как сказано, такого рода описи не должны иметь в спорных случаях никакой силы. Но если описи находятся в податных книгах общего приказа или в каких других актах, имеющих юридическую силу, то они должны быть принимаемы во внимание и соблюдаемы. Слово Бога Отца, принимая большие попечения о нашем спасении и определяя пути, какими достигнуть его и чего нужно удаляться, показало, что богатство и многое стяжание служит к тому большим препятствием. Слово Божие, предуведомив, что для богатых труден доступ в Царство, предостерегает до такой степени против стремления к излишнему, что не только советует не запасаться посохом, сумой и хитоном, но даже запрещает заботиться о самой пище на завтрашний день. Наблюдая ныне совершающееся в монастырях и в священных прибежищах и раздумывая об объявшей их страшной болезни любостяжания, не могу придумать, какое приложить врачевание или каким наказанием пресечь неумеренность. У каких отцов научились они и откуда заимствовали оправдание таких излишеств и ложного направления? Ежечасно они заняты приумножением своих земельных владений, строят роскошные здания, разводят огромные стада коней, быков, верблюдов и других животных, направляя всю заботу на попечение об имуществе, так что монашеское состояние ничем не отличается от мирской жизни со всеми ее суетными заботами, хотя божественные заповеди гласят совершенно тому противное и заповедуют держаться вдали от таких попечений. Сошлюсь на житие святых отцов, подвизавшихся в Египте, Палестине и Александрии и в разных пределах земли: их жизнь была до такой степени проста, как будто они жили лишь душою и достигали бестелесности ангелов. И в самом деле, Христос сказал, что Царство Небесное восхищается с большими усилиями и достигается многими скорбями; но когда посмотрю на тех, которые дают обет монашеской жизни и переменой одежды как бы обозначают разрыв с миром, как они посрамляют данные обеты и противоречат своим поведением внешнему виду, то я нахожусь в колебании, не назвать ли это скоморошеством, придуманным для посмеяния имени Христова. Не апостольская

 

 

374

эта заповедь и не отеческое предание—приобретать огромные поместья и полагать чрезмерную заботу об урожае и плодах. Разве мирские заботы соответствуют заповеди и учению Христа, которым внушается не приобретение, а, напротив, полное лишение земных блат: «продай и отдай нищим». Ясно, что стяжательность обозначает не добродетельное направление, но относится к удовлетворению телесных потребностей и соединяется с ослаблением духовных целей. Почему это те люди, которые стремятся сделать что-либо для угождения Богу и прощения грехов, пренебрегают столь удобной для исполнения и освобождающей от забот заповедью Христа, которая повелевает продать имение и раздать нищим, вместо того стремятся строить монастыри, странноприимные дома и богадельни? В прежние времена, когда в таких учреждениях был недостаток, устроение их заключало в себе много похвального. Но когда число их умножилось и стало превосходить потребность и меру, то отказываться от блата и обращаться к заботам о названных выше учреждениях, это уже никто не сочтет добром без примеси зла; напротив, как не признать это благовидным предлогом к обнаружению тщеславия, чтобы делать добро всем напоказ. В то время как есть тысячи других монастырей, пострадавших от времени и нуждающихся в помощи, у нас не хватает усердия, чтобы потратиться на поправку их и восстановление, а вместо того мы всячески стремимся заводить собственные новые монастыри, дабы не только самоуслаждаться суетным титулом, но, чтобы быть на глазах у всех и своему дать отдельное место.

Посему и с целью возбуждать вас к деланию заповедей Христа, а равно желая вырвать с корнем зло этого богоненавистного тщеславия, повелеваем благочестивым и желающим исполнять дела пользы и человеколюбия следовать заповеди Христа и, продав свои имения, раздавать полученные деньги нищим. Если же найдутся такие, которые из любви к изящным и великолепным постройкам захотели бы строить монастыри, странноприимницы и богадельни, никто им не воспрепятствует. Но как в числе прежде построенных монастырей есть много таких, которые, как выше сказано, пришли в упадок и близки к полному уничтожению, то пусть они позаботятся о них, пусть прострут руку помощи поверженным и на них докажут свое благочестие. Но пока, пренебрегая прежними покинутыми монастырями, они будут стремиться к постройке новых сооружений, то это не будет достохвальным делом и даже оно будет вполне недозволенным *, так как усматриваем в нем не что иное, как любовь к суетной славе и явное безумие... Вследствие этого отныне никому не дозволяется каким бы то ни было образом передавать поля и поместья монастырям, богадельням и странно-

* Οὔτ ἐπαινεσθω τὸ πράγμα, οὔτε μὴν τὸ παράπαν ἐασω γίνεσθαι.

 

 

375

приимным домам, а равно митрополиям и епископиям, ибо это не на пользу им. Если же какие из прежних богоугодных заведений или монастырей имели несчастье попасть в дурные руки, так что остались совершенно лишенными угодий, для таковых с царского ведома и рассмотрения не будет препятствия к приобретению необходимого. Строить же в пустынных местах кельи и так называемые лавры, не предназначенные к расширению угодьями и полями, а ограниченные лишь своими пределами, не только не воспрещаем всякому желающему, но и считаем похвальным делом». Законодатель вполне отдавал себе отчет, что его распоряжение встречено будет недоброжелательно. Новелла заканчивается следующими словами:

«Знаю, что настоящий закон для многих покажется тягостным и не соответствующим их убеждениям. Но это меня нисколько не беспокоит, раз я, по апостолу Павлу, желаю не человекам угождать, но Богу. Для тех же, кто имеет разум и способен смотреть не на поверхность вещей, а проникать вглубь, ясно, что мы устанавливаем закон выгодный и полезный для живущих по Богу и для всего государства».

Смотря на приведенный акт как на выражение законодательной воли, стремившейся положить предел весьма распространенному и коренившемуся в религиозном настроении византийского народа обычаю, мы должны признать в нем весьма смелый шаг, напоминающий до некоторой степени подобные же распоряжения иконоборческих царей, и оценивать его с точки зрения государственных интересов. Становясь вполне на сторону законодателя, который видел опасность для государства, нуждавшегося в военных людях и в доходах на военные потребности и много терявшего от привилегий и изъятий в пользу монастырского и вообще церковного землевладения, обнимавшего до одной трети государственной территории, мы можем, однако, судить, как много терял среди духовенства и простого народа в благочестивой Византии этот государь, хотя и популярный по своим военным делам против мусульман, но так недавно вступивший на престол и имевший против себя завистников и недоброжелателей среди военной аристократии.

Прежде чем подходить к последствиям, к каким привел этот закон, познакомимся с характеристикой Никифора у ближайших к нему писателей, тем более что она частью дополняет церковную политику этого в существе сурового в жизни и глубоко религиозного человека. В высшей степени интересно выяснить здесь его отношение к Афону.

Оказывается, что этот суровый воин, всему предпочитавший непритязательные условия жизни в военном лагере, ставивший военное сословие выше других классов и не жалевший государственных средств на удовлетворение его потребностей, в глубине души был большим идеалистом, искренно верующим и расположенным к Церкви человеком до такой степени, что несколько раз сам думал сделаться монахом и пожертвовал большие материальные средства на устройство монастыря на Афоне, знаменитой Лавры, которая благодаря его щедрым вкладам получила с того времени первенствующее положение между афонскими монастырями. Относящиеся сюда сведения почерпаются

 

 

376

главным образом в жизнеописаниях св. Афанасия Афонского, дяди Никифора, св. Михаила Малеина, наконец, в Уставе и в завещании Афанасия 8).

Св. Афанасий, в мире Авраамий, родился в Трапезуйте, первоначальное воспитание получил в Константинополе. Монашеские его подвиги начались под руководством Михаила Малеина, каковое обстоятельство поставило Афанасия в сношения с известными тогда воеводами Никифором и братом его Львом, часто посещавшими обитель, во главе которой стоял их дядя. В 960 г., когда Афанасию было 40 лет, он перешел из прежнего монастыря на горе Кимине* на Афонскую гору, где и решился остаться навсегда. Между тем почитатель святого подвижника Никифор Фока старался разыскать Афанасия и узнал об его подвижнической жизни на Афоне, где он на месте нынешней Лавры, называвшемся Мелана, поставил себе малую келью. Совершив славную военную экспедицию против критских арабов и завоевав Крит, Никифор вызвал к себе св. Афанасия, и здесь впервые зародилась мысль о построении на Афоне знаменитой Лавры на средства Никифора из богатой военной добычи. Когда в августе 963 г. Никифор вступил на царство и женился на вдовой царице Феофано, на Афоне уже было положено начало постройкам на месте Лавры и между новыми зданиями была келья для Никифора и церковь. Узнав о происшедших в столице событиях, Афанасий поспешил в Константинополь поздравить своего духовного сына с вступлением на царство, при этом была вновь речь об афонских постройках, и Никифор вновь подтвердил, что он с течением времени поселится на Афоне и тем исполнит давнишний обет Богу. Таким образом, стараниями Афанасия и на средства, полученные от царя Никифора и других благотворителей, построен был монастырь, сделавшийся потом весьма известной Лаврой и доныне будто бы хранящий в своей ризнице драгоценные памятники близости своего первого игумена с царем Никифором. Таковыми считаются главным образом саккос императора Никифора и митра, бывший венец того же царя. Эти и подобные драгоценности афонских греческих монастырей почти недоступны для изучения и показываются весьма редко и лишь в исключительных случаях. Мы можем воспользоваться здесь страничкой из книги академика Η. П. Кондакова, которому удалось видеть ризницу Лавры 9). «Хотя (лаврская) ризница помещается в одной комнате или, вернее, отделении того сарайчика, в котором продолжает истлевать библиотека, однако наш самый поверхностный осмотр ее занял более четырех часов, причем присутствовали три выборные старца, и ничего нельзя было ни записывать, ни отметить. Эта ризница есть богатейший склад дорогих тканей и парчой за три последние века... Здесь мы увидели пресловутую великую драгоценность Лавры Афанасия, мнимый саккос императора Фоки, по преданию переделанный из военного плаша-мантии этого царя. На самом деле это обыкновенный саккос XVI в., не имеющий никакого исторического значения. Вполне подобна этому саккосу и даже, по

* В Малой Азии, к востоку от Лесбоса (Ramsay. Histor. Geopgraphy of Asia Minor. P. 159).

 

 

377

нашей догадке, составляет одно с ним облачение митра, будто бы бывший прежде венец того же императора. Митра современна саккосу или немного позже его сделана».

Тем не менее Лавра должна считаться одним из древнейших монастырей на Афоне и заключает в себе кроме ризницы драгоценную роспись трапезы, древние иконы, мозаические изображения и рукописи, из коих некоторые восходят даже к X в. 10).

Слишком занятая и деловая жизнь, посвященная важным государственным заботам, должна была отвлекать внимание государя в сторону от того мечтательного идеала, какой носился перед ним вследствие бесед с Афанасием. С годами Никифора более и более завлекали военные предприятия, посредством которых он надеялся сломить преобладание мусульманства и возвратить империи так давно утраченное ею на Востоке первенство. Но не прекращавшиеся войны истощали государственные средства и побуждали Никифора прибегать к экстренным мерам для пополнения казны. Вследствие того прежняя популярность царя начала уменьшаться. В особенности городское население не могло простить Никифору его явного предпочтения, оказываемого военному сословию. Ему ставили в вину обыкновенно случайные и несчастные недоразумения, бывавшие на ученьях и смотрах 11). Слишком много вредила Никифору корыстолюбивая финансовая система его брата, куропалата Льва, который искусственно повышал цены на хлеб и пускал его в продажу по высокой цене из своих складов. Под предлогом больших издержек на содержание войска государь вводил новые неслыханные налоги и тем изнурял народ. «По всему городу распространился ропот недовольных, что два брата наполняют свою казну народным имением и общие бедствия обращают в свою пользу». Еще определеннее знакомит с причинами обнаружившейся нелюбви к Никифору историк Кедрин 12).

«В начале своего правления, когда солдаты позволяли себе множество насилий, он не принимал мер к обузданию, говоря: «Что за важность, если при таком громадном количестве войска будут допущены некоторые беспорядки». А затем в городе не обращал никакого внимания на то, что подвергались грабежу многие и знатные и простые граждане, и как будто ему доставляли удовольствие те бесчинства, какими буяны наносили зло мирным гражданам, немало помогавшим ему при вступлении на престол. Далее, постоянно делая походы, изнурял подвластное ему население не только надбавками податей и всяческими видами поборов, но и невыносимыми опустошениями. Между прочим, он отнял некоторую часть взносов, шедших в пользу сенаторов, приводя в объяснение, что ему нужны деньги для войны, а равно совершенно пресек установленные прежними благочестивыми царями выдачи богоугодным заведениям и церквам, издав закон, запрещающий церквам увеличение недвижимой собственности. Он объяснял свои распоряжения тем, что епископы без пользы расточают имущество бедняков, чем и уменьшается число способных носить оружие, а что всего несправедливее—объявил закон, который подписали неко-

 

 

378

торые легкомысленные и человекоугодливые епископы, воспрещающий рукополагать в епископы без его воли, и, в согласии с этим законом, по смерти епископа отправлял на место доверенное лицо, дабы по установлении точного расхода остальное взять себе. Принимал меры к изданию закона, чтобы умершие на войне удостаивались мученических почестей, полагая спасение души в одной войне, а не в чем другом. Хотя он старался побудить патриарха и епископов согласиться на издание такого закона, но они мужественно воспротивились и отклонили его от намерения. Независимо от всего он уронил курс золотого империала (τὸ νόμισμα), пустив в обращение так называемый тетартир. Так как вместе с этим появились две ходячих единицы, то при сборах в казну требовалась полновесная монета, а при расплатах расходовалась малоценная. Хотя закон и обычай были таковы, что монета каждого царя имела одинаковую ценность, лишь бы вес ее был верен, Никифор установил, чтобы монета с его изображением считалась дороже других, вследствие чего немало страдало население при размене денег. Граждане испытывали чрезвычайное стеснение от указанных мер, а между тем ничего не предпринималось для того, чтобы понизить цену на товары. Но что наиболее обременяло народ, так это постройка дворцовых стен. Кругом были красивые и высокие здания, а он приказал их разрушить и устроил для себя акрополь и безопасное убежище, чтобы тиранить несчастных граждан; внутри же выстроил склады, и амбары, и пекарни и сделал запасы всяческих товаров».

Нет сомнения, что у Кедрина достаточно сгущены краски, но в сущности его слова имеют реальную почву для характеристики положения Никифора в последние годы его царствования; это доказывается и свидетельством Льва Диакона, который тогда сам был в Константинополе и лично наблюдал описываемые факты. И он не скрывает, что из боязни насильственной смерти Никифор обнес высокой стеной построенный им дворец Вуколеон на морском берегу и окружил себя верною стражей 13). Касаясь событий, вызвавших заговор на жизнь Никифора в 969 г., историк сообщает следующую картину. В 968 г. случилось землетрясение, а затем последовали сильные и сухие ветры, которые повредили посевам и плодам и произвели большой голод в 969 г. Царь же, вместо того чтобы прийти на помощь населению, продавал хлеб по дорогой цене и еще хвалился, как подвигом каким, что он выручил за хлеб вдвое против покупной цены. И не только он гак поступал, но и его брат Лев, который, занимаясь барышничеством на продаже съестных припасов, нанес населению неисчислимые страдания. По этому поводу рассказан следующий анекдот 14).

«Однажды царь вышел на смотр войска, к нему подошел старик с седыми волосами и заявил желание быть зачисленным на военную службу. Царь говорит ему; «Как же ты, такой старик, хочешь поступить на мою службу?» Он же с находчивостью отвечал: «Да я теперь гораздо сильней, чем когда был молод». «Как же это?» — спрашивает царь. «А вот

 

 

379

как: прежде я навьючивал на двух ослов купленный на одну номисму хлеб, теперь же, во время твоего царствования, я легко взваливаю себе на плечи хлеба на две номисмы»». Император очень ясно понимал постоянно растущее против него неудовольствие, но этот суровый воин, «спавший на полу, на барсовой коже, накрываясь мантией своего дяди Михаила Малеина», не догадывался об угрожавшей ему опасности от самого близкого к нему человека, от его супруги Феофано. Весьма мало сохранилось данных, чтобы осветить созревшую при дворе интригу, вследствие которой погиб Никифор Фока. Известно, что главный деятель вскоре затем разыгравшейся драмы, доместик Иоанн Цимисхий, был двоюродным братом царя и одним из известнейших в то время византийских военных людей. Весьма естественно, что он был свой человек при дворе и что царица Феофано давно уже знала его. Но когда начались между ними близкие сношения, об этом нельзя сказать с уверенностью. Во всяком случае царь мог по слухам и тайным доносам подозревать о постигшем его семейном несчастье. Он выразил свое нерасположение к Цимисхию тем, что лишил его военного командования восточными войсками, запретил жить в столице и приказал ему или оставаться в своих поместьях в Каппадокии, откуда и происходили Фоки, или жить в Халкидоне. Мысль о насильственном перевороте и о низвержении Никифора должна была созреть именно в это время. У позднейших писателей приводится одно соображение, что будто Никифор замышлял устранить от наследования престолом молодых царевичей Василия и Константина, именем которых он и Феофано управляли царством, но мы не можем настаивать на этом соображении уже и потому, что его было выгодно пустить в оборот заговорщикам после низвержения Никифора, чтобы оправдать себя в общественном мнении, между тем для династического переворота недоставало поводов. По известиям, какими располагал Лев Диакон, дело происходило следующим образом 15). Феофано нежными и ласковыми словами убедила царя сложить гнев на милость и позволить Цимисхию возвратиться в столицу и занять приличное его происхождению и заслугам положение. Уступая настояниям Феофано, Никифор разрешил своему боевому товарищу прибыть в Константинополь, но свидание их не было особенно теплым и полным взаимного доверия, так что Цимисхий не показывался во дворце на официальных приемах, а имел тайные свидания с царицей. Проживая в Халкидоне (ныне Кадыкей), Иоанн Цимисхий мог иметь частые сношения с царицей и договориться относительно исполнения условленного между ними переворота. В случае благополучного исхода задуманного предприятия Цимисхий получит корону и женится на Феофано. Дело происходило в декабре 969 г. В заговор были посвящены состоявшие при дворце Вуколеона служители и между более знатными лицами — стратиг Михаил Вурца и патрикий Лев Педиасим. В ночь с 10 на 11 декабря, в которую заговорщики приготовились исполнить план нападения на Никифора, в Вуколеонском дворце был спрятан небольшой отряд людей для большей безопасности, на женской половине, а царь спокойно заснул в своей опочивальне на барсовой коже и красном войлоке.

«Сокрытые августой служители вышли из темной комнаты и на дворцовой кровле ожидали прибытия Иоанна. Был

 

 

380

пятый час ночи (т. е. около полуночи), сильный северный ветер волновал воздух, и шел снег; тогда показался у берега Иоанн со своими соумышленниками, приближаясь к Вуколеону на лодке. Свистом он дал знать о себе стоящим на кровле служителям, ибо таков был между ними условный знак. Спустив на веревках короб, они подняли поочередно всех сообщников, а потом и самого Иоанна. Взобравшись сверх всякого человеческого ожидания и обнажив мечи, они бросились в царскую спальню... Нашедши по указанию местного слуги лежавшего на полу царя, они стали попирать его ногами. Только что Никифор проснулся и оперся головой на руку, ему нанес сильный удар мечом Лев Валант. Страдая от полученной раны и обливаясь кровью, он воскликнул громко: «Богородица, помоги!» Между тем Иоанн, сидя на царском ложе, приказал притащить к нему царя».

Затем Никифора подвергли разнообразным издевательствам и оскорблениям и наконец лишили жизни.

Судьба, конечно, была несправедлива к Никифору Фоке. Смерть его не вызвала в столице никаких потрясений, и на другой день убийца его спокойно занял престол. Между тем так печально окончивший жизнь государь по своим громадным военным дарованиям занимает одно из первых мест в истории Византии. Роковым его несчастьем была неспособность найтись в той обстановке, которая не походила на военный лагерь; он хотел всех измерять на свой аршин и ради отвлеченной и, может быть, фиктивной задачи был в состоянии пожертвовать легко дающеюся в руки реальностью. Некоторая двойственность и непоследовательность в характере внешнего поведения Никифора Фоки хорошо подмечена его историком Львом Диаконом. Указав в нем множество достойных всяческих похвал качеств, он заключает 16): «Многие ставили ему в вину тот недостаток, что он требовал от всех безусловно соблюдения добродетели и не допускал ни малейшего отступления от строгой справедливости. Вследствие этого он был неумолим в отмщении и казался страшным и жестоким по отношению к погрешившим и несносным для тех, кто привык беспечно проводить день за днем. По-моему же мнению, если бы при тогдашних благоприятных обстоятельствах, по зависти переменчивой судьбы сей муж не был так неожиданно изъят из жизни, то Ромэйская империя достигла бы такого великого блеска, какого никогда прежде не имела. Промысл же, гнушаясь суровых и чрезмерных замыслов людских, ограничивает их, сокращает и обращает в ничто неисповедимыми, ему ведомыми способами, направляя ко благу ладью жизни».

1) Theophan. Contin. VI. 23. De Romano Lacapeno (P. 414, 422).

2) Из обширной литературы укажем: Чертков. Описание войны в. кн. Святослава против болгар. Москва, 1843; Д. И. Иловайский. История России. I (изд. 2), литература, с. 864; Н. Д. Знойко. О посольстве Калокира — Ж. М. Н. Просв. 1907. Апрель; 1908. Ноябрь.

3) Ф. Успенский. Визант. владения на сев. берегу Черного моря—Киевская старина. Май. 1889.

4) Знойко. О походах Святослава на восток—Ж. М. Н. Просв. Ноябрь. 1908. С. 260 и сл.

5) Cedreni II, 378; Leonis Diaconi. P. 453 (Hasii notae ad p. 89, lin. 12).

6) Zachariae Jus graeco-romanum. III. P. 303.

7) Помещена в боннском издании Льва Диакона (Leo Diaconus. P. 310—317) вместе с другими новеллами Никифора Фоки.

8) Подробности относительно афонских монастырей и устройства Лавры см. в сочинении епископа Порфирия Успенского «Восток христианский. Афон». Киев, 1877. С. 67 и сл.; Schlumberger. Un empereur Bysantin. P. 314; Сырку. Византийская повесть об убиении императора Никифора Фоки. СПб., 1888. С. 15—19, 113.

9) Кондаков. Памятники христианского искусства на Афоне. С. 241.

10) Большинство памятников воспроизведено в приведенном выше сочинении.

11) Leo Diaconus. IV. 6.

12) Cedreni II. P. 367.

13) Leo Diaconus. IV. 6, 7.

14) Cedreni II, 374.

15) Leo Diaconus. V. 6.

16) Leo Diac. V. 8. P. 89.


Страница сгенерирована за 0.48 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.