Поиск авторов по алфавиту

Отдел IV. Глава 14

270

ГЛАВА XIV.

ИКОНОБОРЦЫ И ИКОНОПОЧИТАТЕЛИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ IX В. ЗАВОЕВАНИЕ АРАБАМИ КРИТА И СИЦИЛИИ.

В первые годы IX века, со времени возведения в патриархи бывшего гражданского чиновника Никифора, Студийский монастырь занял вместе со своими игуменами Платоном и Феодором несколько оппозиционное положение по отношению к высшей церковной власти. Чтобы сломить упорство монахов, император тогда же думал разогнать студитов и закрыть монастырь, но его остановило то соображение, что закрытие такого значительного монастыря может вызвать неудовольствие и повредит авторитету нового патриарха. В ближайшие затем годы студиты должны были испытать ряд притеснений и неприятностей, и в течение двух лет Феодор и Платон (809—811) находились в ссылке. Хотя при Михаиле Рангави им сделано было удовлетворение по делу об Иосифе, но с вступлением на престол Льва V, человека с определенным направлением в церковных вопросах, студитам вновь предстояло выступить в качестве бойцов в защиту церковных интересов.

Лев V вступил на престол избранием войска и одобрением этого избрания со стороны сената. Он был перед тем стратигом фемы Анатолика и по происхождению армянин. По церковным убеждениям Лев принадлежал к приверженцам иконоборческой системы и весьма может быть, что самым избранием на царство был обязан сильной в войске и в восточных провинциях партии иконоборцев. Во всяком случае, стоявшая тогда во главе церковного управления партия с патриархом Никифором во главе

 

 

271

имела основания не доверять новому избраннику войска и пыталась, хотя безуспешно, связать Льва письменным обязательством сохранить без изменения церковный строй 1). Император уклонился от предложения подписать заготовленный ему патриархом акт, так что с первых же дней обнаружились недоразумения между светской и духовной властью, которые не предвещали ничего хорошего. Что у царя Льва при самом вступлении на престол уже имелось намерение произвести иконоборческую реакцию, это доказывается весьма определенными летописными известиями, а равно обстоятельствами дела, к изложению которых сейчас переходим.

Едва утвердившись на престоле и не останавливаясь перед страхом болгарского нашествия и осады Константинополя, царь Лев уже весной 814 г. окружает себя доверенными людьми иконоборческого направления, которым делает поручение заняться подготовкой вопроса о церковной реформе в смысле желаний иконоборческой партии. К этому же времени выясняются состав и силы того и другого лагеря. Говоря в предыдущей главе о переговорах по вопросу о заключении мира с болгарами, мы видели, что политический смысл и важное значение этого договора совершенно устранялось так называемыми дурными советниками, во главе коих был игумен Студийского монастыря. Не говоря о прочем, здесь важно отметить политическую роль Феодора Студита, в какой ему удалось выступить в эту эпоху замышляемых правительством церковных реформ. Более видным лицом со стороны иконоборческой партии тогда же начинает выдвигаться Иоанн Грамматик, анатолиец по происхождению, занимавший в Константинополе скромную церковную должность анагноста. По своим способностям и высокому образованию выгодно отличаясь среди тогдашнего духовенства, Иоанн поставлен был во главе комиссии, которой было поручено рассмотреть все дело о взаимном отношении систем иконоборчества и иконопочитания и приготовить об этом материал для предполагаемого к созванию собора. В высшей степени можно пожалеть, что как о самом Иоанне Грамматике, так и об его сотрудниках и об их работах сохранилось слишком не благорасположенное известие со стороны писателя, явно к ним вра-

1) N и с е р h. «О р u s с u l а», р. 163: καὶ δὴ τόμον συντάξας τὸ τῆς ἀμωμήτου λατρείας ἡμῶν περιέχοντα σύμβολον ὑποσημήνασθαι χερσὶν οἰκείαις τὸν βασιλέα προέτρεπεν.

 

 

272

ждебного 1). «Иоанн в сообществе с некоторыми грубыми невеждами уполномочен был царем пересмотреть старые книги, скрывающиеся в монастырях и церквах. Собрав множество книг, они старательно исследовали их, но не нашли ничего из того, чего злостно добивались, пока не напали на синодик Константина Исавра. Найдя в нем для себя точку опоры, начали искать и в других книгах для себя нужные места, отмечая знаками те, которые, по их мнению, могли убедить неразумную толпу, что в древних книгах можно находить запрещение поклоняться святым иконам. Когда Лев спросил одного из них, можно ли подтвердить книгами поклонение иконам, тот отвечал: об этом нигде не написано, но говорят, что таково древнее предание. И они боролись против истины, начав с Пятидесятницы собирать книги, в июле привлекли на свою сторону Антония епископа силейского и до декабря держали дело в тайне». Можно думать, что упомянутая комиссия должна была представить царю записку о тех основаниях, которыми руководились отцы VII вселенского собора в своем определении по отношению к святым иконам. О подготовительных работах комиссии не могло не распространиться слухов, но на вопросы любопытствовавших Иоанн держал уклончивый ответ: «царь поручил разобрать по старым книгам один вопрос».

В декабре 814 г. дело начинает получать гласность. Патриарх стал тревожиться и принимать меры предосторожности. Так как личные объяснения между царем и патриархом не привели к соглашению, то последнему было предложено войти в непосредственные сношения с Иоанном Грамматиком, но от этого в патриархии нашли справедливым отказаться. Переговоры между иконопочитателями и иконоборцами сделались предметом широкой гласности. Об этом стали разговаривать среди народа и в войске; как в первый период иконоборческого движения, так и теперь произошла манифестация перед воротами Халки, при чем противники иконопочитания бросали камнями в чудотворный образ Спасителя (рис. 3). Патриарх Никифор озаботился собранием поместного собора из бывших в Константинополе епископов и игуменов монасты-

1) Incerti auctoris, «Vita Leonis Armeni», ap. M igne, t. 108, col. 1024.

 

 

273

рей для обсуждения мер к охранению церковного строя и совершил в церкви св. Софии торжественное молебствие о мире церкви и о смягчении царя. С своей стороны император, не желая разрывать сношений с господствующей церковью, предложил патриарху прибыть во дворец для новых объяснений. Так как с патриархом прибыли и члены бывшего в патриархии собора и остановились перед воротами дворца, то царь согласился допустить во дворец сопровождавшее патриарха духовенство и устроить род совещания по вопросу об иконах. Явившиеся сюда епископы смело отстаивали то положение, что иконопочитателям нет оснований входить в пререкания с противниками покло-

нения св. икон; эту мысль с особенной настойчивостью выразил в своем обращении к царю Феодор Студит. В его речи, между прочим, было следующее место: «дела церкви принадлежат ведению пастырей и учителей, царю же принадлежит управление внеш-

 

 

274

ними делами, ибо и апостол сказал, что Бог поставил одних в церкви апостолами, других пророками, третьих учителями, и нигде не упомянул о царях. Цари обязаны подчиняться и исполнять заповеди апостольские и учительские, законодательствовать же в церкви и утверждать ее постановления — это отнюдь не царское дело» 1). — Это, конечно, было выражение довольно необычного для Византии воззрения на разделение духовной и светской власти; император был смущен словами Студита и сказал: «смелый монах заслуживал бы казни за дерзкие слова, но этой чести пока ему не будет предоставлено». С тех пор, т.-е. с конца декабря, началась упорная борьба между защитниками церковной свободы и партией иконоборцев. Полиция начала разгонять собрания и обязывала подпиской не принимать участия в обсуждении религиозных вопросов. Студийский игумен разослал окружное послание ко всем верным сынам церкви, в котором доказывал, что молчание и уклончивость в сфере церковных дел есть измена церкви и православию.

Как, однако, царь Лев осторожно приступал к задуманной реформе, видно из того, что в праздник Рождества он счел нужным приложиться к праздничной иконе в церкви св. Софии. Но с началом 815 г. борьба принимает весьма определенный и резкий характер. Иконоборческая партия, прежде всего, озаботилась собрать свои силы и низвергнуть патриарха Никифора. Для этого он постепенно лишен был административной власти и потом подвергнут домашнему заключению; наконец, в марте созван был в Константинополе поместный собор из представителей иконоборческой партии, который должен был рассмотреть взведенные

1) Vita Nicepbori, р. 88. 15.

 

 

275

против патриарха Никифора обвинения, и постановил лишить его власти (рис. 4). С соблюдением предосторожностей, в глухую ночь, он был отправлен в заточение в построенный им на Босфоре монастырь Агафа, а на его место избран иконоборец Феодот Касситера из рода Мелисинов, которые при Константине Копрониме вошли в родство с императорами и были приверженцами иконоборческой системы. Но и со стороны студийского игумена последовал резкий протест: 25 марта в день Благовещения он устроил крестный ход вокруг своей обители с пением и несением честных икон. Тогда правительство решилось действовать настойчивей.

Иконоборческий собор, состоявшийся после избрания нового патриарха в апреле 815 г., имел прямой своей задачей, выражавшей волю царя, возвращение к системе иконоборчества, а, следовательно, восстановление авторитета собора 753 г. Весьма может быть, что царя серьезно занимала мысль, что иконоборческая эпоха была гораздо счастливей для империи, чем последующее время. Он не раз указывал, что Лев Исавр и Константин одерживали победы над язычниками и варварами, между тем как иконопочитатели терпели от них поражение, и что вероятно почитание икон есть преступление, за которое христиане терпят от язычников. При таких расположениях, которые разделяли с царем большинство его единомышленников, легко было достигнуть, предположенной цели. Хотя к участью на соборе были приглашены и иконопочитатели, но игумен студийский не счел возможным явиться, сославшись на то, что без согласия своего епископа, от которого он принял посвящение, он не может участвовать на соборе. Смысл отказа заключается в том, что Феодор не признавал ни законности избрания нового патриарха, ни каноничности в действиях его собора. Деяний этого собора не сохранилось, и о составленных им определениях мы можем судить на основании посторонних упоминаний 1). Собранные здесь отцы весьма скоро покончили с решением главного вопроса: отвергли постановления 787 года и восстановили иконоборческий собор 753 г. Несколько трудней было заручиться согласием прибывших на собор право-

1) Mansi, «Concilia», t. XIV, col. 135; Vita Niceph., p. 202; «Mélanges de Rome», p. 348 (1903) fascic. 4, статья Serruys.

 

 

276

славных членов, но на этом не останавливались. Окончательное определение составлено было в смысле возвращения к иконоборческой системе и сопровождалось отлучением на всех иконопочитателей. Следствием этого было, с одной стороны, ограничение прав и лишение мест для тех, которые не давали согласия подчиниться определениям собора, с другой—резкие и открытые обличения правительства со стороны иконопочитателей. Многие в это время стали спасаться бегством в Италию под защиту Рима; между последними был и монах Мефодий, о котором нам придется много говорить ниже; сам Феодор Студит не раз обращал свои взоры к римскому папе.

Когда протест Студийского монастыря стал слишком обращать на себя внимание, император решился удалить из Константинополя игумена Феодора и дал указ о ссылке его в заключение в Малую Азию и о закрытии его монастыря. Это была весьма смелая и решительная мера столько же в виду большой популярности самого игумена, сколько значения в столице обширного и богатого монастыря, считавшего тогда не менее 1000 братий 1). Ученики и почитатели Студита, рассеявшись по разным городам империи и частью переселившись в Рим и южную Италию, сделались громкими глашатаями славы своего учителя и ревностными защитниками православия. Своим гонением на студитов правительство действительно подготовляло в них громадную нравственную силу, которая равномерно распределялась по провинциям империи. Что же касается самого игумена, то в течение десяти лет, до самой своей смерти в 826 г., он принял на себя задачу будить между своими многочисленными приверженцами и учениками религиозное чувство и стоял на страже православия во главе воинствующей церкви. Своими письмами, речами и беседами он постоянно держал в напряжении партию иконоборцев и поддерживал надежды на лучшее будущее в тех, которые слабели под гнетом преследования. С духовным и светским правительством он вел открытую борьбу, апеллируя к суду римского папы и признавая в нем верховного судью в церковных делах 2). Из византийского мона-

1) Главные сведения о жизни Феодора черпаются из его биографии и из его сочинений. «Patr. Cursus completus», ser. graeca, t. 99.

2) Моя книга: «Очерки по истории визант. образованности», стр. 44 и сл.

 

 

277

шества он желал сделать полное жизненной энергии учреждение, так как отдавал предпочтение тем, которые подвизаются в условиях общественной жизни, перед другими—пустынножительствующими и спасающимися в горах. Слова и речи игумена Студийского монастыря были событием и быстро разносились с одного конца империи на другой. Есть у него, между прочим, такое место: «недавно я говорил нечто о таинственном, и сейчас же распространилось мое слово отсюда до Константинополя, оттуда до Бруссы—и тесно мне и говорящему и молчащему».

Настоятельные требования правительства, чтобы Феодор не писал и не отсылал своих сочинений к друзьям, не достигали своей цели; даже угрозы телесным наказанием не приводили его в смущение. Своему ближайшему ученику Навкратию он писал раз: «если император вздумает совершенно лишить меня языка, и тогда я найду способы взывать, окрыляемый духом. Я буду писать всем находящимся в изгнании отцам, это приносит пользу как пишущему, так и получающему,—я готов взывать даже до последних пределов вселенной». Царь приказал перехватывать письма и доставлять ему, но у Феодора было достаточно преданных слуг., которые охотно исполняли его поручения и служили ему письмоносцами. До какой степени последовательности проводимы были правительственные распоряжения против непокорных, трудно составить себе понятие; по сообщениям Феодора Студита правительство наложило руку на воспитание молодого поколения и заставило детей учиться по новым учебникам. Несмотря на строгость мер, студийский игумен, пользуясь общепризнанным авторитетом, ввел строгую дисциплину в преследуемой церкви и всеми мерами настаивал, чтобы иконопочитатели не входили в общение с иконоборцами. Когда почувствовался недостаток в священниках, он разрешил принимать получивших посвящение на западе: в Риме, Неаполе и Сицилии.

Правительство почувствовало крайние неудобства церковной смуты. Империя разделилась в церковном отношении надвое, появилась паства патриаршая и паства студийского игумена. С последним были и некоторые епископы: солунский Иосиф, никомидийский Феофилакт, ефесский Феофил, никейский Петр; но вместе с ним стояла громадная масса городского и сельского населения, ко-

 

 

278

торое поддерживало и доставляло приют гонимой церкви. Ведя упорную борьбу с правительством, Феодор не терял надежды на авторитетное вмешательство папы в дела константинопольской церкви и посредством своих почитателей и друзей, во множестве бежавших в Италию, старался расположить римскую церковь в пользу иконопочитателей. Чтобы до некоторой степени противодействовать влиянию студийского игумена, патриарх Феодот посылал к папе Пасхалису I своих апокрисиариев, но они не были выслушаны. Что же касается преследуемых иконоборческим правительством и посылаемых Студитом лиц, то в них папа принимал близкое участие и предоставил для них монастырь св. Пракседы, в котором церковная служба совершалась на греческом языке. Независимо от этого папа послал в Константинополь нарочитое посольство с ходатайством в пользу гонимых. Феодор выражал по этому случаю мысль, что римской церковью действительно правит преемник князя апостолов и что Бог не оставит без помощи византийскую церковь. Из обширной переписки Феодора узнаем, между прочим, что он посылал в Рим преданного ему Епифания, которому вручено было письмо для монаха Мефодия, того самого, которому затем предстояло стоять во главе церкви в Константинополе. Весьма вероятно, что в это время Мефодий и возвратился из Рима в Константинополь (ок. 820 г.). Некоторые письма Студита попадались в руки царских приставников и, доставленные царю, прочитывались; раз Лев «рассвирепел» от такого письма и отдал приказ дать преподобному сто ударов ремнем; это было в 819 г. незадолго до насильственной смерти Льва (25 дек. 820 г.). Феодор был переведен в Смирну, где местный иконоборческий митрополит заключил его в темницу.

С новым царствованием представителя аморийской династии в лице Михаила И (820—829) в положении иконопочитателей не произошло перемены. Хотя подвергшиеся гонению и ссылке при Льве V получили свободу и могли возвратиться на места первоначального своего обитания, но система продолжалась та-же и господствующее положение оставалось за иконоборцами. Попытка со стороны бывшего патриарха Никифора и Феодора Студита побудить императора приступить к отмене иконоборческой системы—не имела успеха. Точка зрения Михаила II на церковный вопрос ясно выра-

 

 

279

жена в данном им ответе на докладную записку патриарха Нифора 1). «Кто раньше нас занимался исследованием церковных догматов, те и дадут перед Богом ответ, хорошо или худо они узаконили. Мы же в каком положении нашли церковь, в том и заблагорассудили оставить ее. Посему мы определяем, чтобы никто не дерзал поднимать слово ни против икон, ни за иконы, но да не будет и слуху—как будто их никогда не бывало—о соборах Тарасия, Константина и Льва, и да будет соблюдаемо глубокое молчание по отношению к иконам». Но само собой разумеется, обнаруженное здесь Михаилом Травлом безразличие в этом деле не могло быть выдержано при ближайшем соприкосновении с действительностью.

Первые заботы Феодора Студита при новом царствовании заключались в осуществлении мысли о созвании собора, на котором вновь был бы поставлен вопрос об иконах, правительство же соглашалось лишь на частное собеседование между представителями того и другого направления. В письмах и ходатайствах по этому вопросу студийский игумен выставлял соборный авторитет церкви или «пятиглавую» ее власть, как единственно компетентное учреждение для решения тогдашнего церковного дела, между тем царь не доверял слишком сделавшимся обычными ссылкам на примат римской церкви и видел в отговорках Студита упорство и сопротивление, а в сношениях с папой политическую измену. Таким образом, соглашение между иконоборцами и иконопочитателями не могло состояться. Вскоре затем, по приказанию императора, Феодор и преданный его ученик Николай, разделявший с ним заключение в Смирне, вызваны были в Константинополь (821 г.), где и оставались около двух лет, пока продолжалось громадное народное движение, поднятое самозванцем Фомой. Последние годы жизни (823—826) Феодор провел в одном из монастырей на азиатском берегу, по близости от столицы, и по смерти погребен на острове Принкипо.

С вступлением Михаила II на престол совпадает обширное народное движение, начавшееся в Малой Азии и перебросившееся в европейские провинции. Это движение исходило от самозванца

1) Vita Niceph., р. 209—210.

 

 

280

Фомы, прикрывавшегося именем царя Константина VI, и представляет собой своеобразное проявление иконоборческого движения, глубоко затронувшего народные массы и захватившего вместе с религиозными политические и социальные интересы государства. Ввиду громадного значения поднятых восстанием Фомы вопросов, а равно принимая в соображение, что в деле Фомы иконоборческое движение доходит до своего кульминационного пункта, мы находим полезным рассмотреть его со всеми подробностями.

Какое значение приписывалось современниками этому движению, видно уже из особенного внимания, уделенного ему в летописи. Правда, первоначальная история Фомы, в особенности его происхождение и юные годы сделались уже во IX в. предметом народных сказаний и окрашены вымыслом, но его похождения на востоке и его на широких основаниях задуманное возмущение против основателя новой династии нашли себе достаточное освещение у летописца Генесия, которым пользовались писатели X и XI в. 1). И что в особенности важно, не далее как в 824 г., т.-е. сейчас же по усмирении этого восстания, император Михаил II сделал подробное изложение всего дела в письме к императору Людовику Благочестивому 2). Так как это письмо дает новые и интересные сообщения о положении иконоборческого вопроса в империи, то мы обращаемся сначала к нему. В официальном акте, конечно, не могло заключаться всего того, что передавалось о Фоме в народе, за то в нем есть такие данные, которые отличаются характером деловой точности.

Во время императрицы Ирины Фома бежал из Константинополя к персам, избегая наказания за преступление. Здесь он отрекся от христианской веры и получил большое влияние у неверных. С течением времени он распустил слух, что его настоящее имя есть Константин и что он сын царицы Ирины, избегнувший ослепления и спасшийся невредимым от козней своей матери. Вследствие чего к нему примкнули многие из тамошних жителей, и он начал производить разбойнические нападения на соседей, одних привлекая к себе силою, других—раздачей денег, иных—

 1) Genesii, «Regum», lib. II; Theoph. «Contin.», p. 49—73; Cedreni, p. 74; Zоnarae, ed. Dind., III, p. 392.

2) Этот важный документ напечатан Baronii, «Annal. Ecclesiastici», t. XIV, p. 62.

 

 

281

обещанием почестей и должностей. Имея под рукою преданных ему персов, агарян, армян, авазгов и других, во время царствования Льва Армянина он начал военные действия и захватил всю Армению, Халдею на Кавказе и Армениак. При таком положении дел царь Лев был убит заговорщиками и возведен на престол Михаил II. Последний должен был бороться с крайними затруднениями, вызванными возмущением Фомы, так как значительная часть империи разделяла веру в самозванца, признавая в нем сына Ирины. Самозванец же искусно воспользовался шатанием умов, продолжал увеличивать число своих приверженцев и, захватив царский флот, переправился на европейский берег во Фракию и Македонию. Таким образом, силы бунтовщика осадили столицу и лишили ее сношений с провинциями в месяце декабре 15 индикта (822). Не смотря на незначительность сил, бывших в распоряжении Михаила, он пытался прорвать образовавшееся вокруг Константинополя кольцо, но Фома, нашедши сильную поддержку в славянских народах Фракии, Македонии и Солуни, с успехом продолжал наступление и осаду Константинополя в течение целого года. Наконец, император решился напасть на лагерь самозванца, расположенный в тридцати милях от столицы, и нанес Фоме поражение, при чем часть его приверженцев разбежалась, часть спаслась по городам. Пять месяцев после того Фома упорно держался против царских воевод, наконец, захвачен был в одном городе со всеми своими приверженцами, попался в плен и подвергся казни. Два его сына потерпели ту же участь. Так потушено было по официальному изложению возмущение Фомы, которое поддерживаемо было столько же политическими, как религиозными и национальными мотивами, в чем и заключается главный его интерес.—Царь Михаил не имел основания выяснять указанные мотивы движения, хотя письмо его позволяет делать о них догадки. За изложением дела Фомы в письме следует главная часть, объясняющая посольство. Это посольство возложено было на протоспафария и стратига Феодора, митрополита Мирликийского Никиту, архиепископа Венеции Фортуната, диакона и эконома Софийской церкви в Константинополе Феодора и кандидата Льва. «Многие из церковных людей и мирян,—говорится далее,—отверглись апостольских преданий и отеческих по-

 

 

282

становлений, сделались виновниками злых новшеств: изгнали честные и Животворящие Кресты из святых храмов и на место их поставили иконы с возженными перед ними свечами и стали оказывать им такое же поклонение, как честному и животворящему древу, пением псалмов и молитвами просили у икон помощи, многие возлагали на эти иконы полотенца и делали из икон восприемников своих детей при святом крещении. Желая принять монашеский чин, многие предпочитали отдавать свои волосы не духовным лицам, как это было в обычае, а складывать при иконах. Некоторые из священников и клириков скоблят краски с икон, смешивают их с причастием и дают эту смесь желающим вместо причащения. Другие возлагали тело Христово на образа и отсюда приобщались святых тайн. Некоторые, презрев храмы Божии, устраивали в частных домах алтари из икон и на них совершали священные таинства, и многое другое, непозволительное и противное нашей вере допускали в церквах. Чтобы устранить эти заблуждения, православные императоры составили поместный собор, на котором определено было снять иконы с низких мест в храмах и оставить те, которые были на высоких местах, дабы невежественные и слабые люди не воздавали им божеского поклонения и не зажигали перед ними свечей. Это постановление мы доселе соблюдаем, отлучая от церкви тех, которые оказывают приверженность к подобным новшествам. Есть, кроме того, такие, которые, не признавая поместных соборов, бежали из нашей империи в Рим и там распространяют поношение и клевету на церковь. Оставляя без внимания их гнусные изветы и богохульства, извещаем вас, что мы исповедуем и нерушимо держим в сердце символ святых и вселенских шести соборов, соблюдаемый всеми православными христианами». В заключение, извещая о дарах предназначенных для римского папы, царь Михаил просит Людовика дать послам свободный пропуск в Италию и содействовать к удовлетворению желаний византийского царя, чтобы были изгнаны из Рима находящиеся там «изменники христианской веры».—Приведенное письмо свидетельствует о двух важных факсах, касающихся борьбы православной и иконоборческой партии в Константинополе: а) что эта борьба выражалась в политической

 

 

283

смуте, направляемой самозванцем Фомой; б) что православные искали поддержки в Риме против иконоборческих царей и усиливали тем притязания римского папы на главенство в церкви. Нет сомнения, что в числе тех сеятелей крамолы и изобретателей злых новшеств, о которых говорит письмо Михаила II, нужно разуметь и будущего патриарха Мефодия, бежавшего после низвержения патриарха Никифора в Рим и пытавшегося вместе с Феодором Студитом возбудить вмешательство папы в церковные дела Византии.

Рассказанные в письме Михаила обстоятельства имеют весьма важное значение для истории иконоборческого движения. Уже независимо от всего прочего, любопытно то, что царь Михаил почел нужным изложить со всеми необходимыми подробностями дело, по-видимому, мало относящееся к цели посольства к западному императору и не стоящее в связи с церковным вопросом, о котором, главным образом, должна была идти речь в сношениях с императором и с папой. По всей вероятности, возмущение Фомы затрагивало и церковный вопрос, но царь Михаил не нашел удобным говорить об этом с надлежащей откровенностью, ограничившись приведенным нами в своем месте намеком.

Понятна поэтому важность задачи—при помощи византийских памятников раскрыть мотивы в движении самозванца Фомы. Оставляя в стороне рассказ Амартола, как весьма бледный фактическими чертами и не могущий идти в сравнение даже с официальным письмом Михаила, обращаемся к Генесию, который и в настоящем вопросе оказывается основным писателем и которым, главным образом, воспользовались другие. Сравнивая его изложение с историей продолжателя Феофана, нельзя не приходить к заключению, что последний черпал полной рукою из хроники Генесия. Но и Генесий писал о возмущении Фомы больше по устному преданию, чем основываясь на письменных изложениях. До него дошло об этом несколько преданий. По одному—Фома и Михаил давно уже питали взаимное нерасположение, с тех пор как Михаил был стратигом анатолийской фемы, а Фома или был подчиненном ему офицером, или же занимал нижний военный чин. Согласно этому преданию, Фома, хотя и происходивший из скифского племени, ко времени вступления Михаила на царство, пользовался

 

 

284

на востоке большой популярностью и начал против царя возмущение, заручившись расположением войска. Он скоро нашел средство привлечь на свою сторону и симпатии восточного населения, возбудив в нем надежды на улучшение экономического его положения. Об этой мере Фомы Генесий выражается следующим образом: «задержав всех сборщиков податей, он формально отменил установленные законом сборы, и раздачей народу денег приготовил против Михаила значительную военную силу». По другому преданию, которое писателю кажется вероятнейшим, Фома происходил из незнатного рода и, прибыв в Константинополь для приискания средств к жизни, вступил на службу к одному патрикию, именем Вардану, и скоро, заподозренный в связи с его женою, должен был бежать из Константинополя. Нашедши убежище в сарацинской земле, Фома переходит в магометанство и начинает делать набеги на греческие земли с помощью сарацин.—Такова традиция, записанная у Генесия.

Несомненно, здесь видим два предания, которые в своей основе не могут быть примирены Продолжатель Феофана 1), приступая к изложению этой смуты, «наполнившей бедствиями вселенную и вооружившей отцов против детей и братьев на братьев», указывает тоже два литературные течения, в которых не одинаково передается о судьбе самозванца. По одному литературному преданию, к которому склоняется и сам писатель, Фома происходил от незнатных и бедных родителей славянского племени, поселенных на востоке. Ради отыскания средств к жизни, Фома прибыл в Константинополь и здесь поступил на службу к одному из вельмож, с женою которого вступил в связь (рис. 5). Когда узнал об этом господин его, Фома бежал на восток к агарянам, отрекся от христианской веры и сделался ожесточенным врагом империи, нападая на границы ее с толпой приверженцев; сила его стала увеличиваться и в ромэйской империи, когда он распустил слух, что он царевич Константин, сын Ирины. По другому преданию, Фома был при Льве V начальником отряда федератов—стражи, набираемой из иноземцев; он начал бунт; против Михаила II, мстя ему за убийство своего благодетеля

1) ed. Bonnae, р. 80.

 

 

285

Льва. В этом предании успех возмущения Фомы объясняется двумя причинами: во-первых, еретическим образом мыслей царствующего Михаила II, во-вторых, экономическими и социальными причинами. Именно, Фома облегчил повинности, идущие в казну, и обуздал своеволие сборщиков податей. Так, ему удалось поднять восток, вооружив рабов против господ, простых воинов против своих начальников. В дальнейшем изложении обстоятельств бунта наши источники не представляют противоречий. Верными царю Михаилу остались только фема Опсикий, благодаря стратигу Катакиле, и фема Армениак, командуемая Олвианом.

Нельзя не придавать особенной важности социальному мотиву

движения, который подтверждается еще тем обстоятельством, что Михаил II, по представлению означенных стратигов, счел полезным сделать скидку податей специально для фем Опсикий и Армениак.

В рассматриваемом нами движении следует выдвинуть еще одну сторону, которая выясняется, главным образом, на основании сирийских и арабских известий 1). Оказывается, что во время царствования Ирины Фома нашел у арабского калифа Гарун-ал-Рашида ласковый прием; выдавая себя за сына Ирины Константина, он приобрел себе расположение среди мусульман переходом в их веро-

1) А. Васильев, «Византия и арабы», стр. 27 и сл.

 

 

286

исповедание. В качестве претендента на престол византийского императора, он был всегда полезным средством в руках арабов, чтобы держать в страхе империю. В правление Мамуна, подготовляя восстание против императора, Фома несомненно имел за собой если не формальный союз с арабами, то пользовался открытой поддержкой и вспомогательными силами калифа. Слишком краткое и оброненное как бы мимоходом замечание, что бунтовщик венчался императорским венцом от руки антиохийского патриарха Иакова, должно быть оценено с точки зрения тогдашних обстоятельств и введено в надлежащие рамки. Антиохийский патриарх не мог вступить в сношения с Фомой без воли калифа, и самая церемония венчания на царство обличает уже широкий размах политики, при чем участие церкви должно было получить громадное значение среди приверженцев Фомы и в населении Малой Азии. Кроме того, чрезвычайно смелый план самозванца—идти на Константинополь и одновременное с этим движением нападение на острова и приморские города 1)—свидетельствует о настоящем военном плане и организации задуманного Фомой предприятия. В составе собранного Фомой войска действительно участвовали разнообразные инородческие элементы, для которых с идеей империи соединялись совсем иные представления, чем для византийского правительства. Овладев морскими берегами, самозванец получил в свое распоряжение и морские суда и опытных моряков, но он озаботился постройкой и новых судов, сосредоточив стоянку морских сил у острова Лесбоса. В дальнейшем осуществлении плана нападения на столицу произошла значительная ошибка. Предполагалось комбинированное движение с моря и с суши. Сухопутное войско поручено было названному сыну Фомы Константину, который не выдержал нападения со стороны оставшихся верными Михаилу стратигов Армениака и Опсикия, попался в плен и отрубленная его голова была отослана в Константинополь. Что касается морских сил, Фома сосредоточил их в проливе у Абидоса и, отрезав таким образом Константинополь от всяких сношений с морем, начал вести переговоры с населением европейского берега, предполагая сделать высадку во Фракии. Воспользовавшись

1) Langlois, «Chronique de Michel le Grand», p. 268: Maimoun lui fournit un contingent de troupes et le fit partir pour Constantinople.

 

 

287

темной ночью, он выбросил на фракийский берег часть своего войска и нашел здесь вполне подготовленную почву, так как обаяние его имени приготовило ему между славянским населением Балканского полуострова много приверженцев 1). Царь Михаил находился в отчаянном положении и не был в состоянии оказать Фоме сопротивления. В Константинополе успели только снабдить царские суда греческим огнем и запереть железной цепью вход в Золотой рог, как у города появился неприятельский флот и началась тесная осада окруженного с моря и с суши города. Это происходило осенью 821 г. Неприятельский флот прорвал заграждавшую вход в Золотой рог цепь и поднялся к нынешнему Эюбу, где произошло соединение морского и сухопутного войска.

Можно полагать, что в декабре 821 г. началась правильная осада Константинополя (рис. 6).

Михаил Ии имел в своем распоряжении обыкновенный гарнизон столицы и гвардейские полки. Кроме того, верные ему стратиги фем Армениак и Опсикий, Ольбиан и Катакила, успели доставить в Константинополь значительные подкрепления из Малой Азии и несколько поднять дух столичного населения. Скоро обнаружилось, что надежды самозванца на сдачу города были обманчивы. Осаждавшее войско расположилось в местности Космидий, где был загородный монастырь Косьмы и Дамиана за стенами города, построенный в V в. патрикием Павлином. Весь Босфор находился в

1) Baronii, «Annales», XVI, р. 63.

 

 

288

руках неприятельских отрядов, которые проникали до берегов Черного моря. Осадный инструмент и стенобитные машины были у Фомы в достаточном количестве, и он надеялся взять город со стороны храма Влахернской Богоматери.

С своей стороны царь Михаил сосредоточил защиту на этой части стен, утвердив свое знамя на крыше Влахернской церкви. В городе сознавали страшную опасность, как во время аваро-славянского или арабского нашествия, и обратились к усердной молитве о заступничестве «Непобедимого воеводы», который не раз помогал городу в трудные минуты. Весьма любопытно читать, что иконоборческий по своим настроениям император «приказал своему сыну Феофилу взять победоносное древо Креста и честную одежду Богоматери и обойти стены города со священным клиром и гражданами и молиться о божественной помощи» 1). Крепкие стены города и наступивший холод поставили Фому в весьма затруднительное положение, осадные работы не достигали цели, флот же не мог действовать по причине противного ветра. С наступлением весны 822 г. Фома вновь приступил к осаде города. Но тогда уже среди собранных им людей не было более твердой надежды на успех, часть войска начала колебаться. И когда Михаил решился сделать вылазку, то одержал перевес над самозванцем; в то же время и флот неприятельский частью перешел на сторону императора, частью сделался негодным для войны вследствие действия греческого огня. Дальнейшие дела под Константинополем шли скорей в пользу императора, чем повстанца. Большим выигрышем для Михаила было то, что теперь были с ним опытные вожди, прибывшие из Малой Азии, Ольбиан и Катакила, которые не уступали Фоме в военном искусстве. Во всю зиму 821— 822 г. столица была под страхом со стороны осаждавшего ее неприятельского войска, как об этом сказано в письме царя к Людовику.

Восстание Фомы не получило гибельного для Михаила результата лишь вследствие того, что в это дело вмешался болгарский вождь Мортагон (рис. 7). Об этом вмешательстве совсем умалчивает царь Михаил в своем письме, византийская же летопись

1) G e n e s i i, II, p. 39, 16.

 

 

289

сообщает противоречивые показания. Георгий Амартол 1) говорит, что Михаил просил у болгар помощи против Фомы и когда последний узнал об этом, то поспешил им на встречу, нанес им поражение и с значительно ослабленными силами должен был потом защищаться против царских войск, которые действовали в соглашении с болгарами. Генесий, свидетельство которого в других отношениях отличается фактическою достоверностью, в настоящем случае передает несколько подозрительную версию, будто Мортагон, услыхав о событиях в Византийской империи, сам предложил царю Михаилу симмахию, но что

этот отказался от союза и тогда Мортагон вторгся в имперские области и нанес поражение Фоме. Версия невероятная уже потому, что при том положении дела, какое рисует Генесий, Фома и Мортагон были бы союзники, а не враги; при общности интересов, они должны были бы совместно действовать против столицы и, без сомнения, взяли бы ее, если бы и на этот раз Византия не нашла средства разъединить интересы врагов. Как Генесий, так и Михаил находили оскорбительным для национального самолюбия объяснять победу над Фомой союзом с болгарами, а, между тем, Византия действительно состояла в союзе с Болгарией—отсюда умолчание и неверности относительно этого эпизода как у Генесия,

1) ed Murait, р. 698.

 

 

290

так и у продолжателя Феофана, во многом сходного с ним. Ясно, что силы Фомы благовременно было отвлечены от столицы и что Михаил воспользовался этим моментом, дабы собрать войско и двинуться на него из столицы. Ослабленный делами с болгарами, Фома заперся в одной крепости, а царь стал осаждать его, употребляя выражение продолжателя Феофана, не машинами и другими орудиями, дабы не выдать тем, которые населяют Скифию, тайны византийского военного искуства, но голодом и лишением жизненных средств.

Неудачи должны были ослабить средства самозванца. После первых неблагоприятных для него военных дел он потерял доверие окружающих и должен был заботиться не о расширении своих операций, а напротив, о постепенном отступлении. С остатками сил он заперся на берегу Мраморного моря, в местности Диавас, откуда посылал разъезды в окрестности с целью грабежа. Но когда византийские вожди Ольбиан и Катакила выступили против него с достаточной силой, то окружающие Фому сподвижники его, утомленные продолжительным и безнадежным сопротивлением царским войскам, решились покинуть Фому и предаться на сторону Михаила. Последний акт драмы разыгрался в Аркадиополе, ныне Люле-Бургас, куда укрылся Фома с несколькими из преданных ему людей; здесь он в течение 5 месяцев еще держался против царского войска. Но голод и лишения вооружили против него население города и его гарнизон, так что в середине октября 823 г. Фома был схвачен и выдан царю Михаилу. Торжествующий победитель хотел было узнать от Фомы, не назовет ли он кого из преданных ему людей между приближенными к царю. Он мог бы, говорит наш историк 1), назвать многих, если бы «некто Иоанн Эксавулий не заметил, что было бы нелепо давать веру изветам врагов против друзей. И этим словом он спас многих несчастных граждан и друзей Фомы от казни». Это признание очень важно в том отношении, что обнаруживает множество тайных приверженцев Фомы в столице и среди приближенных царя. Нет сомнения, мы недостаточно оценили бы причины популярности Фомы, если ограни-

1) Genessii, II, р. 44.

 

 

291

чились бы теми фактами, которые отмечены летописью. В летописи до некоторой степени выяснены мотивы успеха Фомы, лежавшие в его славянском происхождении, и это уже весьма важное обстоятельство, которым нельзя пренебрегать в истории Византии. Но еще любопытнее, что успех движения Фомы лежит в том, что он является орудием православной партии, задумавшей реагировать против иконоборческого правительства. Религиозный мотив, слегка намеченный в письме к Людовику, служил объяснением, почему Михаил решился изложить возмущение Фомы в письме к папе, которое трактует о церковной политике вообще.

В литературной традиции о возмущении Фомы обращает на себя внимание отношение летописцев к этому самозванцу. Все сохранившиеся сведения исходят от писателей православной партии, и всеми писателями руководит одно и то же чувство по отношению к самозванцу. На это обратил внимание Гирш в своих «Византийских этюдах" 1): «замечательна,—говорит он,—страстность, с которой составитель летописи высказывается против Фомы; принимая во внимание, что царь Михаил был враг иконопочитания и к тому же узурпатор, нельзя понять, почему православный писатель так беспощадно бичует противника его». Едва ли, впрочем, уместны здесь какие бы то ни были недоразумения. Наши сведения о возмущении Фомы дошли до нас в редакции X века. Представителям торжествующего православия неудобно было особенно останавливаться на том обстоятельстве, что самозванец Фома пытался поднять знамя православия против иконоборцев, как не находили они удобным в X веке ссылаться на попытки православных найтипомощь в Риме у папы.

Очень определенные указания на религиозный мотив в движении Фомы находим в жизнеописании Феодора Студита 2). Жизнеописатель сообщает, что Феодор Студит около того времени жил в монастыре Кресцентия на востоке. Когда же тирания Фомы захватила Азию, вышло царское повеление, приказывающее ему и патриарху Никифору возвратиться в Константинополь. «Не ради сожаления к ним сделано это распоряжение, а из боязни, чтобы

1) Hirsch, «Byzantin. Studien», S. 24—25.

2) Подробности в моей книге: «Очерки по истории визант. образованности», стр. 79 и сл.

 

 

292

православные не присоединились к партии Фомы, ибо ходила молва, что он принимает святые иконы и поклоняется им».

Приведенное место не оставляет более сомнения, что успех возмущения Фомы столько же зависел от социальных мотивов, возбуждая надежды на более благоприятное экономическое положение, сколько от религиозных, так как Фома являлся выразителем протеста против иконоборческого направления. С этой точки зрения, сам по себе незначительный эпизод вмешательства болгарского князя во внутреннюю смуту Византии приобретает большой исторический интерес, ибо Мортагон своим вмешательством еще на 20 лет поддержал иконоборческую партию и нанес сильное поражение инородческим элементам империи, стремившимся возобладать над эллинизмом. Словом, восстание Фомы приобретает важный исторический смысл, между прочим, в истории славяно-византийских отношений. В частности, для истории Византии оно сопровождалось усилением арабского элемента на западной границе, где испанские и африканские арабы, пользуясь трехгодичными смутами в империи, овладели Критом и Сицилией. К этим обстоятельствам мы обратимся в следующей главе,

Опасное для государства движение, о котором была речь, должно было на время отвлечь внимание от религиозной борьбы. С человеком такого характера, как царь Михаил II, иконопочитатели еще могли бы заключить некоторого рода соглашение, к которому правительство не раз подавало случай. Но руководитель православной стороны отличался большой прямолинейностью и не хотел пойти на путь уступок и приспособлений, на какой приглашали его и сами иконопочитатели. Об этом можно судить на основании собственных слов Феодора в письме к епископу Никейскому Петру 1): «мы поклонились блаженнейшему архиерею нашему — и по милости Божией рассеяли клеветы и обвинения, которые взвели на нас ревнители мира. Они изображали нас отщепенцами, отделившимися от священного нашего архиерея, самовольно назначающими епитимии, обличенными в общении с еретиками». О положении иконоборческого вопроса и взаимном отношении иконопочитателей и иконоборцев в 824 г. лучшие сведения дает тот официальный

1) «Vita», р. 320; «Epist.», 11. 157.

 

 

293

документ, которым мы пользовались выше. Православные настаивали на созвании вселенского собора и выдвигали авторитет римского папы, иконоборцы же с императором считали это дело подлежащим компетенции местной власти. При жизни Феодора Студита, пользовавшегося общепризнанным авторитетом и твердо державшего бразды правления среди иконопочитателей, иконоборческое правительство не переступало границ терпимости и не увеличивало раздражения в народе новыми мероприятиями. По смерти Феодора, 11 ноября 826 г., иконоборческая система поддерживалась лицами, ^начавшими заявлять о себе с 814 года. Как иконоборцы, так и иконопочитатели не думали складывать оружия, напротив, готовились к борьбе с новыми силами. Период, отмеченный влиянием студийского игумена Феодора, принес православной партии большую пользу в двояком отношении: 1) в богословских творениях Феодора религиозная сторона системы иконопочитания нашла себе окончательное выражение; 2) своей жизнью и примером и своими письмами и поучениями он дал православной партии внутреннюю организацию и нравственную силу, которая помогла ей выдержать последний натиск иконоборческой системы; что касается в частности монашества, то уставом общежительного монастыря он обновил монашескую жизнь и сообщил ей новое содержание. Этими заслугами и до сих пор высоко держится в православной церкви имя преподобного Феодора Студита.

За капитальными общегосударственного значения вопросами внутренней политики отступала до некоторой степени на второй план упорная и давняя и чуть не каждый год возобновлявшаяся война с арабами. Перестав быть той стихийной силой, которая нигде не встречала преграды, арабы в IX в., после испытанных поражений и разделения калифата, обратились в чрезвычайно беспокойных и надоедливых соседей, которые делали наезды на пограничные области империи, грабили страну и уводили в плен население, чем наносили громадный ущерб благосостоянию византийского государства.

В самом калифате произошли перемены, изменившие дальнейшую историю мусульманства в смысле перемещения центра тяжести и перехода главного влияния от арабской народности к персам, а от них к туркам—сельджукам и затем османским. В политическом отношении это было устранение с исторической

 

 

294

сцены омайядов и победа над ними аббасидов, победа, искусно и осторожно подготовленная в центральной Азии, вследствие чего административный и религиозный центр мусульманства передвинулся из сирийского Дамаска в иранский Багдад.

В то же время в центре мусульманства получают широкое развитие наука, литература и искусство; в развитии мусульманской культуры играют роль, впрочем, не арабы, а принявшие ислам иностранцы и, главным образом, персы и арамеи; чрез посредство последних мусульмане усвоили плоды эллинистической культуры. Высокий культурный подъем в калифате нашел отражение, между прочим, в пространных и окрашенных вымыслами фантазии повествованиях о посольствах, отправляемых из Константинополя в Багдад и обратно от калифа к византийскому царю. Таковы посольства Иоанна Грамматика, геометра и астронома Льва, с другой стороны путешествие арабского ученого Мухаммед-ибн-Мусы в империю 1). Весьма вероятно, что эти сношения сопровождались значительными заимствованиями в Константинополе арабской архитектуры и искусства.

Во всяком случае, сферы влияния калифата и империи часто до такой степени совпадают между собой, что периоды упадка и подъема мусульманства неизменно совпадают со слабостью или усилением империи. Занимающий нас теперь период, с точки зрения Византийской империи, представляет собой подготовку духовных и материальных сил к широкой и разнообразной деятельности, с точки же зрения калифата, начало ослабления и действия разрушительных элементов; со второй половины IХ-го века это взаимодействие сил двух обширных миров чрезвычайно рельефно обнаруживается в истории калифата и империи. Для Византийской империи больше значения имела восточная граница, чем юго-западная, отделенная морем и защищаемая флотом. Но все попытки мусульман прорвать восточную границу и прочно утвердиться в Малой Азии разбились об упорное сопротивление царей аморийской династии.

Наиболее важным в общегосударственном смысле вопросом времени Михаила II, следует признать беспрерывные войны

 1) Theoph. «Contin.», р. 185; Ibn-Chоdаdbеh, ed. de Goeje «Bibi. Geogr. arabicorum», vol. VI p. 106. Подробности и литературные указания у проф. А. Васильева, «Византия и арабы», Вступление.

 

 

295

с мусульманами и наступательное движение арабов на западные и восточные окраины империи и на острова. Расширение калифата по Азии, Африке и Европе сопровождалось важными затруднениями в смысле управления обширными подчиненными арабам землями и далеко не было благоприятно для распространения мусульманства, как религиозного принципа. Нужно также принять в соображение и то обстоятельство, что в смысле мировой державы, распространившейся на три части света, мусульманство и само не могло остаться верным первоначальным своим принципам. Так, чтобы иметь финансовые средства, пришлось пожертвовать основным правилом государственного права, по которому вновь присоединившиеся к магометанской вере народы приравнивались к природным арабам и освобождались от повинностей. Не мало розни вносили племенные счеты в недрах самого арабского народа и образовавшиеся вследствие того притязания на господство некоторых родов. В Африке обнаружилась этнографическая противоположность в среде мусульманства, местные берберы стали стремиться к первенству над пришлыми завоевателями. Вследствие этого, пользуясь временными затруднениями калифата, часть африканских мусульман отделилась от династии омайядов и образовала самостоятельное княжение или эмират. В 800 г. аглабит Ибрагим, став во главе нового движения, принудил калифа Гарун-ал-Рашида признать его законным и вассальным эмиром, обязавшись платить ему установленную дань и признавать его своим сюзереном. Происходившие в Африке события во все времена имели отражение в Сицилии столько же потому, что здесь был центр византийского господства на западе и опорный пункт для всех притязаний на возвращение утраченных заморских владений, сколько и потому, что утверждение мусульманской власти в Африке было постоянной угрозой для византийской Сицилии. Около 700 г. арабы захватили остров Коссуру, находящийся почти на половине пути между Сицилией и Африкой, и поставили себя, таким образом, в ближайшее соседство с островом. С тех пор морские набеги африканских корсаров на острова и южную Италию сделались бичом для прибрежных стран Средиземного моря, страх сарацинского нашествия и полона является весьма обычным в современных жизнеописаниях святых и в летописях; христианская Европа в 8 и 9 ве-

 

 

296

ках платила дорогую дань мусульманам многочисленным полоном, накопленными в культурных странах сокровищами и неимоверными бедствиями.

Постепенное завоевание Сицилии арабами началось при императоре Михаиле II Травле (820—829) и вызвано было вмешательством третьего эмира из династии аглабитов Сиадет Аллаха (817—838) во внутренние дела острова. В то время, как император Михаил находился в первые годы по вступлении на престол в борьбе за власть с самозванцем Фомой, не только мусульманский элемент поднял голову на Востоке и на Западе, но и отдаленные провинции империи пытались порвать свою связь с непопулярным и эгоистичным константинопольским правительством. Освободительное движение начал турмарх Евфимий; это был второй военный чин в администрации фемы, который, по-видимому, возвысился еще до прибытия сюда стратига Фотина в 826 г. Теперь, когда Фотин принял меры к восстановлению на острове императорской власти, турмарх Евфимий, принявший уже титул императора, выступил против него со своими местными военными силами и нанес ему полное поражение, взял в плен и предал смерти. Но вскоре начались раздоры между Евфимием и подчиненными ему чинами; один из назначенных им правителей, называемый в арабских известиях Балатом или Палатом, и находившийся с ним в родстве Михаил палермский перешли на сторону законной власти и стали теснить его. Находясь в затруднительном положении, Евфимий посадил на корабли оставшуюся верною ему партию и отправился в Африку с намерением предложить эмиру Сиадет Аллаху верховную власть над островом. Находясь в гавани Сузы, он вступил в переговоры с правительством эмира, которому предстояло решить важную проблему о военном походе в Сицилию и вместе с тем об открытой войне с Византийской империей.

Решение этого вопроса было предложено на обсуждение совета знатных в Кайруане. Главное затруднение заключалось в том, чтобы установить точку зрения на заключенный с Сицилией договор в 813 году: можно ли считать его уже нарушенным, или нет. Против умеренной партии, которая советовала предварительно собрать точные данные о положении дел в Сицилии, выступил с решительным мнением кади города Абу-Абдаллах Асад,

 

 

297

указавший, между прочим, на то, что в сицилийских тюрьмах и доселе томятся мусульманские пленники, что пророк завещал правоверным войну с неверными; его призыв к войне победил осторожных и колеблющихся. Означенный кади и ранее пользовался большим влиянием на эмира и имел известность первого знатока церковного и гражданского закона; по своему же званию кади Кайруана владел судебной и полицейской властью над мусульманами и пользовался влиянием во всех государственных делах. Общее мнение склонилось также $ пользу того решения, чтобы военная экспедиция против Сицилии поручена была начальству кади Асада, и хотя соединение военного звания несовместимо было с положением кади, тем не менее, встретившееся затруднение было разрешено авторитетом Сиадет Аллаха. Таким образом, в гавани Сузы, где стояли суда византийского самозванца Евфимия, начала подготовляться морская экспедиция, подогреваемая высоким религиозным одушевлением. Собралось около 10 тысяч пехотинцев и 700 всадников—лучшая военная сила африканских арабов— для посадки которых было заготовлено 100 морских судов. 14 июня 827 г. африканский флот отправился в Сицилию, на этот раз не с целью грабежа и наживы, а с намерением приобщить к исламу новую страну. Через три дня мусульманский флот пристал к Сицилии в гавани Мазара, к югу от Лилибея, где самозванец имел встретиться со своими сторонниками. Немедленно обнаружилась полная невозможность примирить интересы мусульманской и христианской партии. Предводитель арабского флота, охотно пользуясь услугами Евфимия и его приверженцев для выяснения своих ближайших задач в Сицилии, не мог однако предоставить ему самостоятельности и не соединял своего отряда с повстанцами против императорской власти, вследствие чего скоро произошли недоразумения между Асадом и Евфимием. Против африканцев и их союзников на острове едва ли могла организоваться большая сила, которую должны были составить оставшиеся верными законному правительству гарнизоны городов и незначительная часть туземного ополчения, под предводительством упомянутого выше Балата. Хотя арабские источники чрезмерно преувеличивают количество выступивших против Асада неприятелей и восхваляют его личную доблесть, но в сущности первое сражение Асада с христианами,

 

 

298

окончившееся поражением последних, было столкновением с небольшим отрядом; все ведет к заключению, что Сицилия была в то время лишена военной защиты. В самом деле, после одержанной над Балатом победы арабский вождь почти без всякого сопротивления прошел поперек острова к главному городу Сицилии Сиракузам, опустошая окрестности и забирая на пути пленников и заложников. Но здесь Асаду начало изменять счастье, тем более, что его союзник Евфимий, обманувшись в возлагаемых на арабов надеждах, стал подстрекать сицилийцев к сопротивлению. Прежде всего, важно было задержать неприятеля и дать время прибыть из Константинополя подкреплениям. С этой целью к Асаду явились из Сиракуз послы и начали с ним переговоры об условиях, на каких город может сдаться арабам, хотя в то же время происходил поспешный подвоз припасов к угрожаемому неприятелями городу и восстановление стен. Когда для арабского предводителя выяснилось, что приостановка военных действий выгодна. сицилийцам и нисколько не приближает к сдаче Сиракуз, он решился немедленно приступить к осаде города, хотя это и представлялось безумием в виду сравнительно слабых сил и недостатка в осадных средствах. Но Асад имел основания ожидать помощи от Африки, кроме того к нему прибывали охотники из Испании и из Крита, который также сделался добычей мусульман в 825 г. И действительно, на первых порах казался возможным успех: императорский флот не приближался к острову, а посланный из Палермо небольшой отряд, не оказав осажденным никакой пользы, был рассеян арабами. Но так как страна была опустошена вследствие неприятельского нашествия и осада затянулась на продолжительное время, то в арабском лагере обнаружился недостаток съестных припасов, вызвавший голод и появление эпидемии, жертвой которой сделался и сам предводитель арабского войска (осенью 828 г.),

Хотя в арабском лагере не теряли надежды на благоприятный оборот дел и избрали вождем Мухаммеда-ибн-ель-Джевари, но на самом деле положение осаждающих становилось весьма опасным. К острову стали прибывать подкрепления из Константинополя и морские суда из Венеции, посланные дожем Джустиниани; тогда арабам не осталось иного выхода, как сесть на суда и по-

 

 

299

спешить в Африку. Но так как выход из гавани был оберегаем прибывшим флотом из Венеции, то арабы сожгли свои суда и решились углубиться внутрь страны. В расстоянии небольшого перехода от Сиракуз они захватили сначала укрепление Минео, а потом восстановили сношения с морем посредством занятых ими городов Жирженти и Енна или Кастроджованни.

Так как обе крепости находились на противоположных концах острова и арабы не могли вступить между собой в сношения, то казалось, что к концу 829 г. предприятие их в Сицилии должно было окончиться неизбежной катастрофой. Прежде чем продолжать, однако, изложение дальнейшей борьбы христиан с мусульманами в Сицилии, которая тянулась с переменным успехом до периода Македонской династии, находим уместным бросить «здесь взгляд на успехи, одержанные мусульманами на других пунктах западной границы империи. Весьма важным в этом отношении событием было завоевание Крита, лишившее Византию морского преобладания на Средиземном море и ограничившее для нее свободное распоряжение ее морскими силами. Напор на Сицилию шел из Африки, завоевание Крита направляемо было из другого мусульманского центра. В испанском калифате под управлением Ал-Хакима происходили сильные внутренние смуты, вследствие которых часть жителей Кордовы должна была искать спасения вл бегстве и нашла приют в Александрии. Через три года по переселении в Египет (818—819), испанские арабы захватили Александрию и объявили себя независимыми от калифа Ал-Мамуна из аббасидов, имевшего столицу в Багдаде и сильно занятого тогда усмирением смут в Персии. В 825 г., после утверждения своей власти, Ал-Мамун послал в Египет своего полководца привести к повиновению египетского наместника, отложившегося от калифата, а равно отнять Александрию у испанских бунтовщиков. При таких условиях бежавшие из Кордовы арабы решились искать счастья в новой авантюре и избрали для этого остров Крит. Очень большая осведомленность арабов на счет беззащитного положения острова объясняется как прежними их походами и набегами на острова и прибрежные местности, так и точным знанием условий, в которых империя находилась именно в данное время. Под начальством избранного ими вождя Абу-Хафса и с согласия калифа, ис-

 

 

300

панские арабы пристали в 825 г. к Криту в бухте Суда и, не встречая почти никакого сопротивления, начали занимать критские города и производит набеги и опустошения в незащищенных местах. Чтобы отнять у арабов всякую мысль о возможности возвращения на родину, Абу-Хафс, по преданию, приказал уничтожить корабли и указал им строить укрепленный лагерь, который под именем Хандака и дал потом арабское наименование Кандии самому острову. Когда все укрепленные места перешли во власть арабов, местное население было обращено в рабство, и ислам стал насильственно вводиться между населением Крита. Со стороны империи предпринят был ряд мер к возвращению острова, но все меры оказались безуспешны, так что более 100 лет, именно до 961 г., Крит оставался под властью арабов. Стоит отметить, что в 826 г. явился на Крит стратиг анатолийской фемы, протоспафарий Фотин и пытался возвратить остров под власть императора, но ему нанесено было сильное поражение, так что он едва мог спастись от плена. Другая попытка спасти Крит была сделана в 827 г., под начальством стратига Кратира. Хотя этому вождю и удалось одержать над арабами победу, но он, вследствие беспечности и самоуверенности, не только потерял все свое войско, но и сам попался в плен и был казнен арабами. С тех пор в течение 135 лет Византия не могла восстановить своей власти на этом острове.

Возвращаемся к истории сицилийских дел. Смелые искатели приключений, казалось, были оставлены здесь на произвол судьбы и ко времени вступления на престол царя Феофила (829) едва могли держаться в укреплении Мазара, первом опорном пункте, с которого и начались их завоевания в Сицилии. Но в 830 г. к арабам явилась помощь с двух сторон, так что скоро они сделались господами положения. С одной стороны, к Сицилии пристала испанская флотилия корсаров под начальством бербера Асбаг-ибн-Вакила, по прозванию Фаргала, которая, впрочем, не имела цели оказать помощь стесненным единоверцам, руководясь исключительно желанием добычи. К тому же времени прибыл к Сицилии отряд судов, посланных Сиадет-Аллахом. Находившиеся в Сицилии арабы вошли с ними в переговоры на счет совместных действий против императорских гарнизонов в Сицилии, согласившись признать над собой высшую власть Асбаг-ибн-Вакила. По-

 

 

301

следний, имея в своих руках значительные военные средства, начал ряд довольно успешных предприятий на острове. Прежде всего, он пошел на крепость Минео, где стоял присланный императором стратиг Феодот. В августе 830 г. арабы напали на греков и совершенно победили их, при чем в битве пал и патрикий Феодот, а остатки греческого отряда заперлись в Кастроджованни. Но скоро затем разразившаяся в лагере победителей повальная болезнь, от которой погиб и сам начальник экспедиции, изменила взаимное отношение сторон. Греки снова стали стеснять арабов и последние теряли постепенно занятые ими местности. В конце концов, им не осталось другого исхода, как сесть на суда и возвратиться в Испанию. Из участников того отряда, который прибыл в Сицилию три года тому назад вместе с Асадом, осталась небольшая горсть воинов, которая заперлась теперь снова в Мазаре. Между тем, та часть африканских арабов, которая прибыла в Сицилию по поручению Сиадет-Аллаха, перенесла театр военных действий на север острова, пристав ко второму по значению городу Сицилии, Палермо. Осада Палермо продолжалась целый год, от июля 830 до августа 831 года. Густо населенный город, в котором было не менее 70000 жителей, сильно пострадал от неприятелей и от моровой язвы. Наконец, спафарий Симеон, бывший вероятно начальником гарнизона, вступил с арабами в переговоры об условиях сдачи города. Выговорив безопасность для себя и своей семьи, для епископа и немногих граждан, он принужден был сдать город на волю арабского предводителя и сам спасся в Константинополь. С тех пор положение арабов в Сицилии могло считаться вполне утвердившимся. Палермо составлял весьма важное приобретение и надежную точку опоры-для дальнейших предприятий как на острове Сицилии, так и в южной Италии. Независимо от этого, удобства культурного города, богатства, в нем найденные, и множество пленников—все это было хорошей наградой за испытанные прежде лишения и неудачи. Приобретенные арабами в Сицилии успехи и мировое значение Палермской гавани стали привлекать сюда массу новых искателей приключений со всех концов мусульманского мира.

Капитальное значение происходивших в Сицилии событий с точки зрения византийских интересов заключалось в том, что

 

 

302

Сицилия была мостом, соединявшим Африку с южной Италией, и что переход влияния в Сицилии на сторону арабов серьезно затронул положение греков в южной Италии. Сицилийские арабы начали делать набеги на итальянские прибрежные области, которые сначала ограничивались грабежами и собиранием добычи, а со временем стали сопровождаться организацией поселений на важнейших местах. Весьма любопытным и имевшим громадное значение обстоятельством—были тесные дружественные отношения, возникшие между арабами и Неаполем. Находясь в постоянной борьбе с Беневентом, неаполитанский дука, который был под властью сицилийского стратига, не пренебрегал никакими союзниками, откуда они ни появились бы. В 836 г. арабы оказали Неаполю помощь в борьбе с Беневентом и, в свою очередь, в 843 г. неаполитанцы пришли на помощь арабам со своими кораблями и помогали им осаждать Мессину. Переход этого города во власть арабов обеспечивал за ними не только обладание северо-восточной частью Сицилии, но давал возможность запереть пролив для византийского флота и сделаться полновластными распорядителями в западной части Средиземного моря, но они не так скоро воспользовались своими выгодами. Хотя арабы ограничивались лишь небольшими приобретениями в Сицилии, опустошениями незащищенных мест, тем не менее, так стеснили императорские гарнизоны, что они не выходили из укрепленных городов, еще остававшихся в их власти: Енна, Сиракузы, Катана, Таормина. Все давало арабам решительные преимущества и делало вопросом незначительного времени окончательную потерю для греков господства в Сицилии. Усилия арабов направлены были на центральный и более укрепленный пункт византийской власти, на Енну, где греки чувствовали себя под защитой крепких стен в полной безопасности. Но в начале 859 г. крепость была взята арабами вследствие измены одного пленника, указавшего на запущенный водопровод, которым можно было проникнуть в город. Окончательное утверждение арабов в Сицилии в 878 г. открывало для них широкие завоевательные и честолюбивые притязания на мировом театре, где должны были в это время вступить в состязание Восточная и Западная империи.


Страница сгенерирована за 0.3 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.