Поиск авторов по алфавиту

Автор:Федотов Георгий Петрович

Федотов Г.П. Четверодневный Лазарь

 

BERLIN

№1, 1936 г.

Разбивка страниц настоящей электронной статьи соответствует оригиналу.

 

ГРИГОРИЙ ФЕДОТОВ

 

ЧЕТВЕРОДНЕВНЫЙ ЛАЗАРЬ

 

Оскар Уайльд, как известно, утверждал, на зло реалистам, что Тернер создал Лондонские туманы. Этот парадокс приобретает полную убедительность в применении к природе человеческой, особенно социальной. Искусство формирует личность и раз­рушает ее. Илиада или песнь о Роланде создавали героев, «Отверженные» или «Давид Коперфильд» — людей добрых и чувствительных, Вертер — само­убийц. Трудно назвать простой модой эту способ­ность людей подчинять свою жизнь и личность вли­янию искусства. Если это мода, то мода — глубо­чайшее выражение социальной природы человека. Огромное большинство людей находит свою лич­ность только в типах и образах своей социальной среды. И в этом процессе чувственно-заражающее, колдовское «обаяние» искусства часто действеннее суровых и потому скорее отталкивающих мораль­ных дисциплин. Политики всегда сознавали эту власть искусства; отсюда социальный заказ. Не­давно Сетницкий в своей книге «Об общественном идеале», исходя из весьма рационалистических и на­укообразных предпосылок, подчеркнул с особой силой значение художественной образности для во­площения Федоровской социальной утопии.

Это не значит, однако, что искусство имеет пер­вичное значение; что в нем самом лежат послед­ние корни жизни. Напротив, вся власть искусства — в его ясновидении, в его магической чуткости, иног­да пророческой медиумичности. Художник ловит на свою антенну голоса из мира, неизвестного ему самому, из мира «иного», «подсознательного» или будущего. Искусство предполагает более глубокое, чем оно само, бытие. Это бы-

139

 

 

тие непосредственно открывается религиозному опыту. Но искусство более чутко отражает все колебания в этом самом таинственном мире опыта, чем облекающая его те­ология или социальная религия вообще.

Отсюда, из этой медиумической чуткости ис­кусства, прямо вытекает, что в эпохи распада духов­ной иерархии искусство становится одним из самых сильных ядов разложения. Не подлежит сомнению, что мы живем в эпоху — вероятно, в самом конце ее — гибели гуманистической культуры, которая выразилась с предельной четкостью в XIX веке. Искусство не отражает этой гибели, оно ее органи­зует и вдохновляет. Это движение совершается во всех сферах культуры: борьба с психологизмом в философии, с «богочеловечеством» в богословии, с сентиментальностью (т. е. с состраданием) в об­щественной жизни — со свободой повсюду, все это не разные явления, это одно и то же самосознание современного человека, в его жажде самоуничто­жения. Человек стал сам себе противен до ненави­сти, до потребности убить себя или, по крайней ме­ре, разбить свое отражение в зеркале. И когда чело­век убит окончательно, или, скажем, когда в нем осталась только мускульная энергия, из прессован­ных останков людей, все еще горячих энтузиазмом, как из кирпичей, строится новое общество, из мерт­вых идей строится богословие (бартианство) из мертвых звуков — музыка Стравинского. Пикассо и Стравинский в духовном мире значат то же, что в социальном Ленин и Муссолини. Но зачинатели и пионеры — это они, а не политические вожди, ко­торые делают последние выводы в самой послед­ней, т. е. низшей сфере действительности.

Нужно помнить, однако, об огромной силе кос­ности, о спасительной некультурности, в которой жи­вет еще человечество. Как мало людей вообще чита­ют книги! Еще меньше таких, кто смотрит карти­ны и слушает музыку. Впрочем, в картинах и му­зыке массы еще живут в XIX веке. Джаз-банд борет­ся с Чайковским, и потому человек в жизни, обык­новенный человек, с

140

 

 

которым мы встречаемся еже­дневно, бесконечно милее и привлекательнее того, который нам явлен в передовом искусстве. Не пере­велись еще простые и бескорыстно добрые люди. Больше того, иной раз можно встретить истинно пре­красного человека, перед которым в восторге оста­новился бы поэт в былое время. Вот девушка, кото­рую Тургенев мог бы избрать своей героиней. Со­временный писатель подошел, произвел над ней сек­суальную вивисекцию и с отвращением отвернулся. Эта девушка, возможно, не хуже Натальи или Та­тьяны. Но выдержит ли Татьяна психоаналитический экзамен? Вероятно, самые глубокие изменения в культуре мало затрагивают основную материю чело­веческой природы. Но она по-разному формируется культурным сознанием. Мир Божий еще так пре­красен. — Гете могло казаться даже — как в первый день творения: «ist herrlich wie am ersten Tag». С че­ловеком сложнее. Но, право, и он не так уж подл и в наше время. Но у нас закрылись глаза на красоту мира и на красоту человека. Мы чувствуем только исходящее от человека зловоние, — и от того так непостижимо трудной кажется в наши дни любовь к человеку. Любить можно и грешного и урода. Но нужно, чтобы в уродстве и грехе было хоть что-нибудь, чем можно было бы восхититься. Даже кенотическая любовь не лишена совершенно кры­льев Эроса.

При таком (небывалом) разладе искусства и действительности, когда подлинник лучше своего отображения, для филантропа, для воспитателя и по­литика была бы совершенно естественной позиция борьбы с искусством, или по крайней мере оборона от него. Спасти молодые души, еще не отравленные тленом культурного умирания, от книг, от музыки, от картин, — т. е., конечно, от современных. Запе­реть, как св. Варвару в башне, среди бессмертных кумиров прошлого. Зачем Пикассо, когда есть Ми­кельанджело? Признаюсь, филантропическое служе­ние современного искусства представляет для меня загадку. На это можно

141

 

 

возразить лишь одно: не спас­ти Варвару ни в какой башне от таинственных все­проникающих флюидов времени. Не спасти Татья­ну от фрейдианского саморазложения. «Что дела­ешь, делай скорее». Здесь, однако, мы встречаемся с «законом» реакции, которая неразлучна с «зако­ном» прогресса.

К счастью для искусства, его движение не пря­молинейно. Изживая один круг идей, оно возвращает­ся к забытому и далекому, чтобы начать от него путь к будущему. Все революционно-новое есть, поэтому частичное возвращение, возрождение, «реакция». Гу­манизм был реакцией, возвращением к древности, социальная реакция — возвращением к средневеко­вому тоталитарному обществу. Вот почему внук про­тягивает руки дедам — или, увы! прадедам — через головы отцов, и самые отсталые в данной культу­ре оказываются ближе самым передовым носите­лям ее.

Эмигрантская молодая литература явно реак­ционна. Ее реакционность проявляется особенно яс­но в сопоставлении ее с бесчеловечным строитель­ством нового времени: она не со Стравинским, не с Корбюзье. Ее историческое место довольно точно определяется именами Пруста и Анненского, т. е. началом XX века. Ее связь с искусством крайнего Запада, с Францией и Англией, где искусство всего зрелее, где культура всего более отстала в процес­се разложения, ведя арьергардные бои на послед­них оборонительных линиях.

Наше молодое искусство сопротивляется со­ветскому строительству из прессованных челове­ческих тел. Но оно глубоко, хотя постоянно оши­бается, думая, что оно защищает человека. Оно само участвует в разрушении человека, захвачено процес­сом умирания. Отсюда неизбежно скорбный и пес­симистический тон его. Иным оно быть не может. Другая позиция или поза была бы поведением ду­рачка в сказке, который пляшет на похоронах. Искус­ство не может быть иным, чем оно есть. Оно наибо­лее бессознательное, наименее рассудочно-волевое создание человека. Есть трагедия худож-

142

 

 

ника — в обреченности его служения. Все, что он может сде­лать как художник, это с наибольшей силой и глу­биной выразить свою тему. Там, в последней глу­бине, где искусство касается миров иных, там и только там могут открыться и забить ключи но­вой жизни, нам еще неведомой, подлинно «нечаянной радости», когда «в радости воскресения Твоего плач приложится».

Мы не можем поверить в то, что механизиро­ванный коллектив — последнее слово нашего чело­вечества, что на веки веков, до Страшного Суда, будет стоять муравейник там, где когда-то бились герои, молились святые, плакали униженные и оскор­бленные. Но если возрождение придет, — то воз­можно, — как это бывает всегда, — что последние окажутся первыми. Реакция сегодняшнего дня мо­жет оказаться резервуаром духовных сил дня зав­трашнего. Искусство нашего времени — видимо — не несет в себе новизны благодатной — возрождения сил. Оно явно смердит, как четверодневный Лазарь. Но, может быть, воскресение близко. Может быть, в творческой глубине, не подозреваемой самими ху­дожниками, зреет семя новой жизни — то семя, о котором сказано: «Не оживет, если не умрет».

143

 


Страница сгенерирована за 0.13 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.