Поиск авторов по алфавиту

Автор:Булгаков Сергий, протоиерей

Православие и хозяйственная жизнь

Согласно учению современной хозяйствен­ной науки, хозяйство есть деятельность, совер­шаемая хозяйствующим субъектом, «economic man» который и есть центральное понятие. Каж­дая хозяйственная эпоха имеет своего собст­венного ecooomic man. Последний представляет собою, конечно, не экономический автомат, при­водимый в движение одной пружиной хозяй­ственного эгоизма и действующий с неумоли­мой прямолинейностью и безошибочной точ­ностью, но конкретный духовный тип со всей сложностью и многообразием психологической мотивации. Религия, господствующее мировоз­зрение, кладет свою определяющую печать и на «экономического человека». В душе чело­веческой установляется внутренняя связь меж­ду религией и хозяйственной деятельностью, и раскрытие этой связи представляет собой одну из интереснейших страниц новейшей экономи­ческой науки. В частности, наряду с другими духовными типами, существует и христианский тип economic man — как в самом общем смысле,

345

 

 

так и более конкретно, применительно к разным христианским исповеданиям: тип православ­ный, католический, протестантский с разными его разветвлениями: пуританский, лютеран­ский, реформатский, квакерский и т.п. Могут ли быть установлены особые черты пра­вославного экономического человека? Здесь следует отметить, прежде всего, черты, свойственные всему христианству вообще, а затем — присущие именно православию в его конкретных исторических судьбах.

Новейшее европейское народное хозяйство, которое в настоящее время развивается уже на основании науки и порой кажется стихией, — чуждой и враждебной самому христианству, — исторически есть его собственное порождение. Оно есть создание человека, освобожденного от языческой плененности природе и ее чарам и сознавшего себя господином природы и ее центром. Это было не столько прямым, сколько косвенным делом христианства, которое само, будучи неотмирным и, в известном смысле, надмирным, чрез то дает человеку ощутить самого себя, свою духовность и силу. И освобожденный духовно, он чувствует в себе призвание осущест­вить власть своей воли и своего разумения над миром. И таким образом, медленно и трудно, од­нако с неумолимой необходимостью, в истории европейских народов наступает и «новая ис­тория», эпоха гуманизма и ренессанса, а далее и новейшего индустриализма, которая, быть

346

 

 

может, находится не в конце, а еще в начале своего пути. Она не помнит своего историческо­го и духовного родства, и в сознании склоняет­ся к язычеству, однако сама она есть порожде­ние христианского духа. Хозяйственная энергия имеет одним из своих условий признание при­родного мира как блага или ценности, даже более того, — сроднения с ним. Это становится особенно ясно, если мы противоставим ему мироотреченность буддизма с его пессимистиче­ским отношением к миру как месту страдания и, к тому же, иллюзии: ясно, что она ведет и к па­раличу хозяйственной воли. Принятие же мира может быть двоякое: 1) природно-языческое, в котором человек остается жертвой природных сил, им обожествляемых, не может освободить­ся от пьяной одури и природного оргиазма, от порабощения природе чрез поклонение ей (та­ковы все языческие религии: египетская, эллинская, вавилонская и др.); 2) христиан­ское, которое приемлет мир как творение Божие, возглавляемое человеком, с любовью к нему, но и с независимостью от него, какая свойствен­на существу, сознавшему свою духовность. Че­ловек выше природы, но он есть, вместе с тем, и природное существо. И этим именно соотноше­нием установляется положительное отношение человека к природе как к саду Божьему, к воз­делыванию которого он призван, но вместе и к господству над ней. Христианское приятие мира выражается в некоей антиномии: с од­-

347

 

 

ной стороны, христианство зовет к освобож­дению от мира, от любви к нему, от всякой хозяйственной заботы: «Воззрите на птиц не­бесных, яко не сеют, не жнут, не собирают в житницы, и Господь питает их» (Мф. 6, 26). «Имущие должны иметь, как неимущие, и по­купающие, как не приобретающие, и пользую­щиеся миром сим, как не пользующиеся, ибо проходит образ мира сего» (I Кор. 7, 30-31). Таким образом, в отношении к миру христиан­ством вносится аскетическое противоборство и расщепленность. Но в то же время только христианство научает любить мир высшею любовью, как создание Божие, которое сам Бог так возлюбил, что не только сотворил его Премудростью Своею, но не пощадил и Сына Своего для спасения мира. Мир увековечивается Богом, ибо теперешнее его естество имеет пре­твориться и стать новым небом и новой землею. В христианстве человек сознает себя логосом мира, имеющим в себе и логос вещей чрез при­частность свою Божественному Логосу, ко­торым стало все и вне которого не возникло ничего, что стало быть (Ио. 1, 3). Человек есть не только познавательный, но и хозяйственный логос мира, господин творения. Ему принад­лежит право и обязанность труда в мире, как для собственного существования («не трудя­щийся да не яст» II Фесс. 3, 10, «трудящемуся земледельцу первому должно вкусить от пло­дов» II Тим. 2, 6), как для оказания помощи

348

 

 

ближнему (согласно вопрошаниям на Страш­ном Суде, Мф. 25), так и для совершения об­щего дела человеческого на земле, во испол­нение заповеди Божией при сотворении чело­века: «обладайте ею (землею) и владычест­вуйте» (Быт. 1, 28). В отношения между чело­веком и природою не только входит труд чело­века, но и привходит освящающая благодать Св. Духа, пришедшего в мир в Пятидесятницу и пребывающего в нем. Это пребывание Св. Духа чрез Церковь в мире выражается в мно­горазличных освящениях стихий при­роды, яств, разных вещей. Принципиально го­воря, все может быть освящено, чему лишь не дано греховного употребления и назначения. В частности освящаются элементы естества: прежде всего вода, водное естество, которое чрез это освящение приуготовляется, прибли­жается к своему преображению в будущем веке. Освящается стихия воздуха чрез фимиам ка­дильный, чрез звуки колокола и церковных гим­нов с возглашением Имени Божия. Освящается земля чрез храмы, водружаемые на ней, чрез святые мощи, в ней содержащиеся, чрез освя­щение плодов, на ней произрастающих, в осо­бенности хлеба и плода лозного, в Вечери Гос­подней. Наконец, освящается и огонь в возжжении свечей церковных, огня кадильного (в Ветхом же Завете еще и огня жертвенного).

Далее, принципиально имеет важное значение освящение разного рода вещей, слу­-

349

 

 

жащих человеческим нуждам и входящих в человеческое потребление; прежде всего, сюда относятся все вещества, употребляемые при совершении таинств: евхаристические хлеб и вино, миро, для миропомазания, елей елеосвящения, крещальные воды. Сюда примы­кают освящения чрез благословение вина и хлеба, плодов и гроздий, елея, меда и пшени­цы, пасхальных яств, различных и всевозмож­ных вещей, зданий, путей и т. д. Общий рели­гиозный смысл этих освящений тот, что в них Церковью дается благословение природной стихии, распространяющееся на всю область хозяйственного производства и потребления. И так как это освящение содержит в себе предначинательно силу преображения, то здесь установляется воссоединение преобразующей деятельности человека в природе или его хозяй­ственного труда и преображающей силы Бо­жией, которая действует сверх человеческих сил, но и не помимо их.

Сказанным определяется общий характер православного отношения к миру как хозяйст­ву. Мы знаем, что в истории христианства рав­новесие между двумя полюсами в отношении к миру колебалось — с наклонением то в сторону мироотреченности, то в сторону обмирщения, как это и естественно и, по человеческому несовершенству, даже неизбежно. Тем не менее, остается незыблемым, что христианство осво­бодило и реабилитировало всякий труд, в

350

 

 

особенности хозяйственный, и оно вложило в него новую душу. В нем родился новый хозяй­ственный человек, с новой мотивацией труда. Эта мотивация носит в себе черты соединения мироотреченности и миро-приятия в этике хозяйственного аскетизма, причем именно это соединение противоположностей в напряжен­ности своей и дает наибольшую энергию ас­кетического, религиозно-мотивированного тру­да. Этот свободный аскетический труд есть та духовно-хозяйственная сила, которою утвержден фундамент всей европейской куль­туры. Известно, какую роль в Европе при засе­лении и возделывании лесных и болотистых пространств ее играли монастыри как хозяй­ственные центры, одновременно средоточия и духовной и хозяйственной энергии. Идеалисти­ческий характер хозяйственного труда, столь отличающийся от проповедуемого ныне звери­ного эгоизма классовой борьбы, явился и могу­щественным фактором хозяйственного разви­тия. В аскетическом труде таится антиномия, вытекающая из общего отношения христиани­на к миру. На пути его возможна победа ас­кетизма, выражающегося в стремлении уйти от мира и преодолеть его; в стремлении к нестяжанию и добровольной бедности оно составляет душу и всякого монашества. И вопреки этому, возможна победа хозяйственного эгоизма, ко­торый ведет к обмирщению. Отсюда зародился и новейший хозяйственный человек economic man

351

 

 

с упрощенной и стертой психологией хозяйст­венного эгоиста. Это нередко выражалось в истории хозяйственного быта в том, что ос­нователь обители с своими ближайшими учени­ками удалялся от мира, ища скудости и уеди­нения, но к нему стекалось множество после­дователей, обитель обрастала хозяйственными угодьями и чрез то обмирщалась, так что пустыннолюбивому ее основателю приходилось искать себе нового уединенного убежища, где со временем повторялось то же самое. Духовная сила перековывалась и в материальное богат­ство, по общему закону жизни, согласно ко­торому дух господствует над веществом, а не наоборот. И эта аскетически духовная приро­да хозяйственного труда, может быть, поблед­нев и потеряв свое самосознание, оказывает свое действие и теперь. Дисциплина труда, накопленная в христианском аскетизме и унесенная блудным сыном во страну далеку, продолжает сохраняться в европейском общест­ве и доныне. Экономический материализм в учении о личном и классовом эгоизме, как единственной основе общественности, пред­ставляет собой, в известной степени, клевету да­же и для современности, ибо, если бы он в точности соответствовал действительности, об­щество и его хозяйство разложились бы под распыляющим действием центробежной силы анархического эгоизма. Оно не могло бы су­ществовать, разве только при наличии того

352

 

 

прямо звериного деспотизма, который воцарил­ся ныне в области советской власти. Указан­ная схема «первоначального накопления» хозяйственной энергии чрез аскетический труд одинаково применима ко всем областям христианского мира, и на востоке, и на западе. Экономический человек, хозяйст­венный деятель в христианстве, определяется его верою. Это не значит отнюдь, чтобы чело­век чрез это освобождался от внешнего бремени хозяйственной необходимости — ибо и апос­толы Христовы должны были рыбачить, как и ап. Павел — заниматься деланием палаток, но изнутри это бремя принимается для Гос­пода, ради христианского послушания 1). И эта религиозная установка определяет духовный тип хозяйственного деятеля, который должен проходить свое хозяйственное слу­жение, в каком бы социальном положении он ни был, с чувством религиозной ответствен­ности. И этой этики труда не могут заменить никакие иные — гуманистические или ком­мунистические — лозунги. Коммунизм создает новое рабство для народа с принудительным трудом, в котором свобода принадлежит только правящему классу или партии. Но мы знаем из

1) Послушанием в православных монастырях называются всякие работы, которые возлагаются на иноков монастырским начальством, и все они одинаково рассматриваются, как совершаемые по воле Божией во спасение души.

353

 

 

экономической науки, насколько рабский труд стоит ниже свободного в чисто хозяйственном отношении. Свободный же хозяйственный труд, вместе с дисциплиной труда, дается лишь хри­стианством 1). Конечно, религиозная мотивация труда свойственна и другим религиям, вне хри­стианства, — не только иудаизму и Исламу, но и язычеству: очевидно, что египетские храмы и пирамиды не могли бы быть воздвигнуты одним рабским принуждением, без веры в Бога и бессмертие. Однако свободная нравственная' личность рождается только в христианстве, рав­ным образом свободный хозяин, как и свобод­ный гражданин, появляются в истории лишь благодаря христианской свободе. Христианст­во освобождает хозяйственную энергию, рас­сеивая кошмары язычества, и вместе с тем ее этически связывает, направляет, регулирует. Исторически православие имело пред собой среди народов востока в течение тысяче­летий преобладание аграрного хозяйства с сла­бо выраженным промышленным и денежным капитализмом. В отношении к капиталу оно разделяло, вместе с западной Церковью, отри­цательное отношение к проценту на капитал, который воспринимался как ростовщический. Правда, Византия не знала прямых канони­ческих запрещений процента, как в католи-

1) Замечательно, что в русском языке название трудника-земледельца «крестьянин» обозначает не что иное, как «христианин».

354

 

 

че­ской Церкви, почему и не оказалось нужды делать канонические отступления для того, чтобы признать процент на капитал, как само собою разумеющееся отношение. Земледельче­ский быт, в соответствии особенностям нацио­нального характера, природы, климата и т.п., принял отпечаток христианского культа: в праз­дниках, освящениях, в приурочивании отдель­ных сроков и хозяйственных актов с праздно­ванием соответственных святых. Нельзя отри­цать, что таким образом установлялось по местам нечто вроде земледельческой религии, напоминающее земледельческие религии в язычестве (напр., в Афинах). Однако здесь есть сходство лишь задания, но не содержания. Этим вносилось в самый хозяйственный быт много света, теплоты и религиозной поэзии, освобождая его от механической прозы, прису­щей фабрике. Поэтому, вообще говоря, дере­венский труд, лицом к природе с ее таинствен­ной жизнью, более благоприятен для религиоз­ного отношения, нежели городская фабрика. Однако развитие хозяйственных форм пред­ставляет собой закономерный процесс, природ­ная необходимость которого принудительно определяет волю хозяйствующего субъекта. Последний должен этически самоопределяться в нем, но вместе с тем не властен его отменить. Таково отношение православия к индустриализ­му и урбанизации современной жизни, как и вообще промышленному капитализму. Если его

355

 

 

нельзя отменить в его хозяйственной неизбеж­ности, то остается лишь его христиански осмы­слить и облагородить, сделать его из ор­ганизации эксплуатации поприщем общечело­веческого труда, вместо служения похоти и сребролюбию обратить к служению высшим целям человечества и христианской любви. От­сюда возникает новая, творческая задача для православия — проповедь социального хри­стианства. Здесь может быть поставлен общий вопрос православной философии хозяйства: имеет ли оно общий эсхатологический смысл, помимо добывания насущного хлеба на каждый день? Включаются ли его достижения в образ спасения мира? Каков смысл хозяйственно­-технического прогресса? Эта сторона еще мало выявлена в историческом православии и со­ставляет предмет лишь богословской спекуля­ции, которая движется в новейшее время при­мерно в кругу следующих идей. Человек есть хозяйственный деятель не только как индиви­дуальное существо, но и как родовое. В этом смысле можно сказать, что хозяйствует не индивид, но все человечество, причем отдель­ные усилия и достижения слагаются в общий итог человеческого овладения природой. Чело­век осуществляет свое предназначение — быть господином вселенной, раскрывая ее энергии и подчиняя их своей воле. В хозяйственном труде творится общее дело всего человечества (согласно определению русского мыслителя

356

 

 

Н. Ф. Федорова, сделавшего этот вопрос сре­доточием своей богословской системы). В хозяйстве, вообще, раскрывается космизм человека, его призвание и мощь в качестве кос­мического агента. В хозяйственной области че­ловек живет одной жизнью с миром, как в по­треблении, так и в производстве. В потреблении, всего непосредственней в еде, в принятии пи­щи, в обмене веществ, он осуществляет свое единство с плотью мира. Во вкушении веществ этого мира, в пище они становятся элементами человеческого тела, как и наоборот, при вы­делении их они возвращаются снова в мировое вещество, чем свидетельствуется космический характер тела. Последнее тем самым расширяет­ся за свои непосредственные пределы. Пища есть наше естественное причащение плоти мира в виде пищевых веществ. Но и остальные обла­сти человеческого потребления (одежда, удов­летворение потребностей слуха, зрения, обоня­ния, осязания, всех чувств) относятся к тому же очеловечению вещества, к расширению орга­нов человеческого тела за его естественные пре­делы и, в известном смысле, к превращению мировых веществ в потенциальное чувствили­ще, общечеловеческое тело. С другой стороны, труд представляет собой действенное выхождение человека из себя в мир. Всякий трудовой акт есть осуществление замысла человеческого вне человека. Он являет себя в труде не только как логос мира, но и его деятель. Проект моста,

357

 

 

который составляется инженером в его кабинете, находит осуществление в действительном мосте. Труд соединяет в себе действенную проектив­ность и согласную проекту действенность. В нем человек являет себя господином природы, при­чем господство это осуществляется в истори­ческом процессе развития от первобытной бед­ности и рабства к овладению ею или, как выра­жается политическая экономия, от природной бедности к «народному богатству». Какова же цель и внутренний смысл этого хозяйственного развития? Исчерпывается ли он добыванием насущного хлеба и, вообще, удовлетворением насущных нужд? Не служит ли он лишь удо­влетворением всяческой похоти, по своему су­ществу греховной, и в этом смысле не является ли лишь дальнейшим раскрытием греховности человека (как оно сразу обозначилось уже в потомстве Каина, ибо каиниты являются, по книге Бытия (4, 17, 21, 22), зачинателями город­ской жизни и «индустриализации»)? Или же в хозяйстве заключается свой положительный, Богом вложенный установленный смысл, — очеловечения самого человека чрез очеловече­ние природы, участие человека в делах Божиих, в преображении мира. И если да, то на чем мо­жет остановиться это «общее дело» сынов чело­веческих, которые являются и сынами Божиими, какова его предельная цель? Этот вопрос еще не имеет для себя ответа в сознании как запад­ной, так и восточной Церкви. В русской бого-

358

 

 

­словской мысли прозвучала дерзновенная идея, которая, конечно, пока остается на ответствен­ности высказавшего ее мыслителя (Η. Ф. Федо­рова): овладение силами природы («регуля­ция природы») имеет для себя оправдание только чрез участие сынов человеческих, ко­торые исполняют тем дело Божие, в о всеобщем воскрешении отцов. Если же это дело не будет совершено сынами чело­веческими, оно будет совершено волею Божией в суд и осуждение тех, кто не исполнил своего дела. При этом эсхатологические пророчества, о Страшном Суде включительно, получают условное истолкование: они понимаются как угроза человечеству, если оно не исполнит, по­мощью Христовой, общего своего дела. Этот «проект» теперь имеет для нас, конечно, лишь символическое значение. Он есть как бы во­просительный знак, поставленный к неустрани­мому из христианского сознания вопросу: куда ведет и ведет ли куда-либо техническое овладе­ние миром в истории человечества?

От этой онтологии хозяйства обратимся к его этике. В области потребления и общего этизирования хозяйственной жизни влияние Церкви проявляется в воспитании духовного вкуса, в борьбе с современным язычеством, с роскошью и извращенностью. Конечно, степень этого влияния трудно измерить, но факт его столь же трудно отрицать. В области распреде­ления Церковь призвана быть социальной со-

359

 

 

­вестью, которая должна поднимать свой голос в сердцах людей и в их общественной жизни. В современном социальном разброде Церковь поддерживает общественную солидарность, ко­торою сохраняется общество от разрушитель­ного действия центробежных сил классовой борьбы. Если бы учение о классовой борьбе ис­черпывало все общественные учения, то общества не существовало бы, потому что оно распалось бы в междоусобной борьбе. Но чело­вечество живет все-таки любовью, а не ненави­стью, и, можно сказать, вопреки ненависти. И силы любви, спасающей и объединяющей, дает Церковь. Было бы неуместно приписывать это влияние какому-нибудь одному христианскому исповеданию, потому что здесь мы имеем со­гласное действие их всех, причем каждая из Церквей имеет свою долю участия. Это же са­мое приходится сказать и о социальном воздей­ствии христианства, как это и выразилось в на­стоящее время в связи с движением Life and Work, получившим начало от Стокгольмской кон­ференции. В области практического разрешения социального вопроса в новейшей его постановке православие имеет меньший исторический опыт, нежели западные церкви, которым пришлось иметь пред собой развитой индустриальный ка­питализм в то время, когда православные страны еще пребывали в состоянии натураль­ного хозяйства с преобладанием земледелия. И только новейшее время с его запросами, особен-

360

 

 

­но в связи с большевизмом, ставит Церковь пред лицом социального вопроса во всей его остроте. Можно указать те свойства правосла­вия, которые имеют важность для его отно­шения к социальной проблеме. Это есть, преж­де всего, несмотря на наличие иерархизма, от­сутствие клерикализма, и вообще соборный дух православия, то, что зовется на языке мирском демократизмом. Конечно, православная собор­ность не есть демократия, однако отсутствие здесь «князей церкви», с церковным монархом — папой во главе, делает его более народным, благоприятствующим духу экономической де­мократии. Достоевский говорил иногда: пра­вославие есть наш русский социализм. Он хотел этим сказать, что в нем содержится вдох­новение любви и социального равенства, ко­торое отсутствует в безбожном социализме. Пра­вославие в истории было не только царским, но и крестьянским. Теперь, перестав быть первым, но оставаясь вторым, оно все ближе становится рабочему классу. Что касается собственно со­циализма, то, конечно, православие (впрочем, вместе со всем христианством) непримиримо относится к безбожию в социализме, которое составляет как бы его религию. Эта связь со­циализма с антихристианским человекобожием представляет факт современности, имеющий свои духовные и исторические причины. Это есть искушение хлебами, ради которых челове­чество отказывается от Христа и исповедует,

361

 

 

что единым хлебом живет человек (экономи­ческий материализм). Однако этот печальный факт не делает эту связь социализма с без­божием нерасторжимой и оставляет возмож­ность для иного христианского будущего. Ибо душа человеческая по природе христианка, и она не может до конца удовлетворяться одним хлебом. Каково же собственное отношение пра­вославия к социализму? Оно не дало доселе вероучительного определения по этому вопросу, да оно и не нужно, потому что это есть вопрос не догматики, но лишь социальной этики. Однако в православном предании, в тво­рениях вселенских учителей Церкви (свв. Васи­лия Великого, Иоанна Златоуста и др.), мы имеем совершенно достаточное основание для положительного отношения к социализ­му, понимаемому в самом общем смысле, как отрицание системы эксплуатации, спекуляции, корысти. Разумеется, реформа социального строя, как и мера осуществимости социального идеала, есть вопрос не только принципа, но и практической целесообразности. Каждая хозяй­ственная организация имеет свои плюсы и ми­нусы, которым приходится подводить практи­ческий учет. И русский коммунизм показал с достаточной очевидностью, каким безмерным бедствием он является, будучи осуществляем как жесточайшее насилие с попранием всех лич­ных прав. Однако это именно потому, что ду­ша его есть безбожие и воинствующее богобор-

362

 

 

ство. Поэтому для него и не существует тех религиозных границ, которые полагаются на­силию признанием личной свободы и неотъем­лемых прав личности на самоопределение. Од­нако возможен иной, так сказать, свободный или демократический социализм, и, думается нам, его не миновать истории. И для правосла­вия нет никаких причин ему противодейство­вать, напротив, он является исполнением за­поведи любви в социальной жизни. И пра­вославие имеет в себе силы для этого социаль­ного призвания, — освещать исторический путь человечества своим светом, будить социальную совесть, благовествовать труждающимся и обре­мененным. До сих пор, по историческим своим судьбам, православие имело меньшую воз­можность самоопределяться в отношении к со­циальному вопросу, нежели другие христиан­ские исповедания. Но именно в настоящее время оно поставлено в большевистской России лицом к лицу с ним. Когда железные клещи безобразного коммунизма, удушающие всякую жизнь, наконец, разожмутся, русское право­славие духовно использует те уроки, которые посланы ему Провидением в дни тяжелых ис­пытаний, в области социального христианства. Православию не свойственны, при этом, те за­дания клерикализма, которые неизбежно оказываются присущи воинствующему импери­ализму католичества. Для последнего социаль­ная политика и даже так называемый католи-

363

 

 

­ческий социализм неизбежно являются сред­ством для сохранения и расширения влия­ния церковной организации с папой во главе (хотя мы, конечно, не думаем, что это является только средством). Этот империалистиче­ский мотив почти отсутствует в православии, которое стремится расширять свое влияние лишь на души. Но вопросы социального хри­стианства должны для него существовать как таковые, сами по себе, как дело его собствен­ного самоопределения и его проповеди в мире. Пророки Израиля имели в составе своей про­поведи социальные мотивы, почему в них не без основания видят ранних провозвестников социального христианства на ветхозаветной ос­нове. Но дух пророчества не угас в христиан­ской Церкви, для которой имеют руководящую силу слова апостола Павла: «духа не угашай­те, пророчества не уничтожайте». На протяже­нии многовекового существования христиан­ской Церкви и особенно в XIX веке, и на востоке и на западе, возникают опыты проповеди со­циального христианства 1). Я лично думаю, что

1) В России сюда можно отнести деятельность группы славянофилов, архимандрита Феодора Бухарева, Достоевского, Толстого, Влад. Соловьева, особенно Η. Ф. Федорова. Сюда же относится группа и ныне действующих писателей. Назову и свои книги: 1) От марксизма к идеализму, 2) Два града. Исследование о природе общественного идеала, 2 тома, 3) Философия хозяйства, 4) Свет невечерний, 5) Очерки по истории экономических учений. Очерки по истории социальных учений и др.

364

 

 

здесь мы имеем еще не раскрытую сторону хри­стианства, и ее раскрытие принадлежит буду­щему. Для христианства, конечно, недостаточно только приспособляться к происшедшим в жиз­ни независимо от него изменениям и, притом, не всегда свободно и невынужденно, как это было и есть до сего времени. Оно призвано вести народы, пробуждать их совесть и напрягать их волю к новым целям, которые объемлются в его безмерности. Иными словами, мы чаем пробуж­дения нового пророчественного духа в хри­стианстве, его начатки уже видим в русском православии XIX века, и на его дальнейшее возгревание уповаем в после-большевистской России. Речь идет о большем, даже неизмеримо большем, нежели «христианский социализм» в разных его видах, как он существует во всех странах. Речь идет о новом лике хри­стианства общественного, о новом образе цер­ковности и творчества церковного социального; то, что ныне называется социализмом, есть только один из внешних прообразов того изоби­лия даров, которые содержит в себе Церковь. Да, и христианство имеет свою социальную и коммунистическую «утопию», которая совер­шится здесь на земле, и имя ей на языке вет­хозаветных и новозаветных пророчеств есть Царствие Божие, которое принадлежит в пол­ноте своей будущему веку, но явлено будет — во свидетельство истины — и еще здесь, на земле. Об этом свидетельствуют ветхозаветные

365

 

 

пророки (Исаия и др.) и об этом свидетельст­вует и Тайнозритель (Откр. гл. 20). Христос есть Царь, и хотя царство Его не от мира сего, но оно совершается и в этом мире. Царская харизма, данная Им церкви, зовет и нудит к историческому творчеству. И ныне имеющие уши, чтобы слышать, да внемлют громовым раскатам истории. Однако это принадлежит тому будущему, которое лежит еще для нас за историческим горизонтом. Для современности же остается самоопределение православия в отношении к существующим социальным клас­сам и их взаимоотношениям. Разумеется, пра­вославие не может себя связать ни с каким из существующих классов, как таковым (хотя это и хотят ему навязать справа и слева). Христианство стоит выше классов с их ограниченностью и эгоизмом. Еще меньше оно может быть связано с какой-либо одной опреде­ленной системой хозяйственной организации, для каждой из них существует своя историче­ская очередь. Однако в применений к современ­ности могут быть выставлены два положения, как имеющие некоторую социально-этическую самоочевидность. Первое положение состоит в том, что православие н е стоит на страже частной собственности как таковой, даже в той степени, в какой это еще делает католическая Церковь, видящая в ней установление естест­венного права (энц. п. Льва ΧΙII Rerum no­varum и др.). Частная собственность есть ис­-

366

 

 

торический институт, который все время меняется в своих очертаниях, как и в своем со­циальном значении, и ни один из образов ее существования не имеет самодовлеющего, пре­бывающего значения. Второе положение со­стоит в том, что православие не может защи­щать капиталистической системы хозяйства как таковой, ибо она основана на эксплуатации наемного труда, хотя и может до времени ми­риться с ним в виду его заслуг в поднятии производительности труда и его общей произ­водственной энергии. Но здесь есть бесспорные пределы, перехождение которых не имеет оправдания. Как христианство не может и не должно мириться с рабством негров, так оно не должно мириться и с эксплуатацией дет­ского труда, которая была явлена в начальных стадиях капитализма; впрочем, и этот послед­ний, как и частная собственность, непрерывно меняется в своем историческом лице, вростая в социализм. И абстрактные категории социализ­ма или капитализма, столь удобные для дема­гогии, оказываются совершенно неприменимы для углубленного рассмотрения вопроса в све­те совести. Но есть одна высшая ценность, при свете которой и нужно давать сравнительную расценку разных хозяйственных форм. Это есть свобода личности, правовая и хозяйственная. И наилучшей из хозяйственных форм, как бы она ни называлась и какую бы комбинацию капитализма и социализма, ча-

367

 

 

­стной и общественной собственности она ни представляла, является та, которая наибо­лее обеспечивает для данного состояния лич­ную свободу как от природной бедности, так и от социальной неволи. Поэтому в своих суждениях о хозяйственных формах и отноше­нии к ним православие исторично. Это есть область релятивизма средств, при неизменности цели. Но поэтому же оно может относиться лишь отрицательно к современному русскому коммунизму, потому что он, при некоторых со­вершенно бесспорных социальных достижениях, есть система тиранического насилия над лич­ной свободой и ее коренное отрицание. Он есть система духовного рабства, а потому есть хула на Духа Святого. Поэтому не случайно, что он сопровождается и сатанинской ненавистью к Богу и святыне Его.

В заключение несколько слов о догмати­ческом основании христианского социализма. Он проистекает, из общей идеи Церкви, которая, подобно закваске, действует во всем мире, а эта идея есть не что иное, как идея боговоплощения. Христос принял чело­веческое естество во всей его полноте и во всем его историческом объеме. Освящение и иску­пление, и конечное преображение относится не только к личному бытию, но и к человеческому роду, к социальному бытию, — о нем вопро­шается и по нему судится человек на Страш­ном Суде. И христианская общественность не-

368

 

 

­сет эти новые заветы боговоплощения, которое раскрывается в силе своей во все времена че­ловеческой истории разными своими сторонами, и в наше время хочет раскрыться в области социальной.

369

 

 


Страница сгенерирована за 0.14 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.