Поиск авторов по алфавиту

Федотов Г. П. Русская религиозность. Часть 2. IV. Феодальный мир

На протяжении всей русской истории не наблюдалось ощути­мого различия между христианскими идеалами жизни среди благочестивых мирян и немонашеского («белого») духовенства. «Измарагд», так же как и другие благочестивые сборники, был адресован этим двум категориям читателей. Однако сведения слишком скудны, чтобы определить — находили ли нравоучи­тельные советы дидактических писателей последователей в ре­альной жизни. Реальная практика отражена в исторических ле­тописях, но и они, разумеется, должны восприниматься с уче­том социальных ограничений. Название «феодальный мир», от­части по аналогии с западным миром, мы прилагаем к тому об­ществу, которое изображено в жизнеописаниях князей и их бо­яр. Порой мы сталкиваемся с идеализацией действительности; перо летописца в этот период менее свободно от местных и ди­настических влияний, чем в Киевский период. Большинство писцов были официальными летописцами при дворах удельных князей или, в исключительных случаях, при епископах (напри­мер, в Ростове). Они даже не пытались возвыситься над местны­ми интересами; напротив, местный патриотизм был для них вдохновляющей силой. Поэтому их писания — выражение поли­тических и социальных устремлений феодального общества, а не инструмент для выявления непреложных христианских принципов, как в первоначальных русских летописях. К сожале­нию, на северо-востоке Великой Руси летописи много потеряли в образности и богатстве деталей в описаниях, которые прида­вали столько очарования киевским летописям.

Катастрофа 1237 года, когда дотла был сожжен город Влади­мир и после этого уже никогда не был полностью восстановлен, положила конец Владимирской историографии. После мон­гольского нашествия летописи продолжали вести в Ростове, и

138

 

 

только в начале нового столетия постепенно возродилось лето­писание в большинстве крупных феодальных центров — в Тве­ри, Суздале, Рязани и Москве. Было бы интересно прочитать эти местные летописи в первоначальном виде. К сожалению, они не сохранились в неприкосновенности. Когда Москва заво­евала наконец все северо-восточные земли, была предпринята соответствующая обработка национальной историографии. Ме­стные летописи были собраны воедино в общие своды, отража­ющие московский дух и традиции. Таким образом, кроме Новго­родских и Псковских летописей, сохранились только результа­ты трудов московских редакторов XV и XVI веков. Обработка ве­лась тенденциозно; суждения, неблагоприятные московской по­литической линии, часто уничтожались или исправлялись.

Однако остальные записи, как правило, сохранялись в перво­начальном виде; переписчики не обладали достаточным литера­турным опытом, чтобы придать материалу новую форму. Их ле­тописные заметки являются, главным образом, наложением от­дельных записей, местное происхождение которых легко угады­вается. Вполне реальная, хотя и не легкая задача — восстановить по этим фрагментам оригинальные местные летописи в перво­начальном виде; задача, аналогичная той, которую выполнил Шахматов в отношении древней киевской историографии. Та­кая работа потребовала бы, вероятно, всей жизни опытного ис­торика а. Тем не менее приходится положиться на собственный критический метод и попытаться выделить первичные местные предания из более поздних московских редакций. Это и есть за­дача настоящей главы.

Было бы бессмысленно рассматривать средневековые летопи­си как произведения, написанные одной и той же рукой. Несмо­тря на некую примитивность средневекового сознания, можно проследить различные, резко контрастирующие между собой, нравственные позиции. Нельзя сказать, что каждый местный политический центр выработал свой собственный моральный и религиозный характер; разделения проходят между Москвой, с одной стороны, и большинством остальных княжеств — с дру-

а Профессор М. Д. Приселков восстановил Троицкую летопись, которая была опубликована уже после его смерти: Троицкая летопись. Москва и Ленинград, 1950.

139

 

 

гой. Только по отношению к последним можно говорить, и то в ограниченном смысле, о феодальном духе и этике.

Не предвосхищая содержания последующих глав, можем уже сейчас подчеркнуть единство политической позиции Москвы; она диктовалась в период становления двумя силами: татарами, с которыми московские князья были союзниками вплоть до вре­мен Димитрия Донского (1362-1389), и церковным управлени­ем в лице митрополитов Киевских, которые с 1328 года выбира­ют своей резиденцией Москву. Этот сплав церковности и ориен­тализма, сколь бы странным он ни казался, стал отличительным признаком московской культуры на многие столетия. В стороне как от феодального мира русских княжеств, так и от авторитар­ного Московского царства стояла западная демократическая си­стема двух городов-государств, Новгорода и Пскова, обладаю­щая собственной богатой историографической и церковной традицией.

Хотя северные летописи были непосредственным продолже­нием летописей киевских и начинались с копирования древних трудов, в конце XIII века постепенно появляются изменения как в стиле, так и в основных идеях. Однако не следует ожидать слиш­ком радикальных перемен. Они состояли, главным образом, в смещении акцентов и в новых оттенках, а не в новых идеях.

Посмертный портрет князя в некрологе, типичный для киев­ских летописей, становится редкостью в XIV веке; только Тверь, соперница Москвы, сохранила целую галерею княжеских пред­ков. В качестве компенсации можем воспользоваться полудюжиной отличных, хотя и идеализированных, биографий в житиях святых князей. Русская Церковь сохранила в святцах память о пя­тидесяти канонизированных русских князьях. Некоторые из них принадлежат древнему периоду, подобно святому Владимиру, его бабке Ольге и его сыновьям — Борису и Глебу. Однако большее число канонизированных князей принадлежит первому столе­тию монгольского ига. Это было беспокойное время, когда возни­кала большая нужда в мече защитника-воина, чем в молитвах аске­та-монаха. Правда, многие святые князья погибли жестокой смер­тью либо в битвах против татар, либо от ханского суда, став жерт­вами его гнева или его представления о правосудии. Они могли бы почитаться как мученики в широком смысле, но часть из них почитаются как защитники своей земли. Им не приписываются

140

 

 

какие-либо особые аскетические добродетели; они остаются во­площением феодальных добродетелей социального класса — бла­гочестивыми мирянами, призванными к военному делу. Больше того, трудно провести строгое разграничение между канонизиро­ванными и неканонизированными князьями. Большинство кня­зей Твери, чьи биографии сохранились, были почитаемы в своем городе, но победившая Москва не приняла их канонизации, за ис­ключением самого великого из них — святого Михаила.

Многие биографии канонизированных и неканонизированных князей нашли свое место в местных летописях наряду с краткими заметками о других. Они наделены теми же самыми моральными и религиозными идеалами и даже их жизнеописа­ния составлены в том же самом стиле. Поэтому мы имеем право использовать их как образец героических добродетелей правя­щего феодального класса.

В самом начале рассматриваемого периода, в 1238 году, нахо­дим в летописях похвалу молодому Ростовскому князю Васильку Константиновичу, который был взят в плен татарами после бит­вы на реке Сите и затем убит. Это яркий портрет средневеково­го князя, в обрисовке которого — в его секулярной части — чув­ствуется перо военного человека (дружинника).

«Бе же Василько лицом красен, очима светел и грозен взором, и паче меры храбр, сердцем же легок; а кто ему служил, хлеб его ял, чашу его пил, той за любовь никакоже можаше у иного князя быти, ни служити: излише бо слуги своя любяше; мужество и ум в нем живяше, правда же и истина с ним ходиста, бе бо всему хитер». a

Хотя в поздних биографиях Александра Невского эти харак­теристики трансформировались в образ более великого героя, портрет Василька все еще принадлежит Киевскому периоду. При монголах физическая красота князя перестала быть неотъ­емлемой чертой. Одна характеристика особенно ценна, но нуж­дается в пояснении: это «легкость сердца». Под ней понимается доброта к людям, легкий нрав, быстрое прощение обид — тяже-

а Различные сборники летописей сведены в «Полное собрание русских лето­писей» под ред. Археологической комиссии, Петербург, 1846 — сокращенно ПСРЛ. По отношению к отдельным летописям употребляются следующие сокращения: Сим. (Симоновская), Ник. (Никоновская), Рог. (Рогожская), Воскр. (Воскресенская), Лавр. (Лаврентьевская), Твер. (Тверская), Троиц. (Троицкая), Соф. (Софийская).

141

 

 

лое сердце злопамятно. Доброта и мягкость уравновешиваются «грозностью» взгляда. Эта черта, редко упоминавшаяся в древ­ние времена, после XIII века становится обычной в описании князя; однако она не увязывается с деспотизмом или жестокос­тью, как позднее, когда тот же эпитет («грозный») был приме­нен к царю Ивану IV.

Мирские черты в портрете Василько дополняются его пре­имущественно христианскими добродетелями, которые пере­числяются после его гибели: «Был же мног плач народа право­верных, зряше отца сирым и кормителя отшедша и печальным великую утеху, омрачным звезду светоносную зашедшу, на весь бо церковный чин отверсты имея очи сердечней, ко всем цер­ковником, и к нищим и к печалным яко возлюбленый бяше отец, паче же на милостыню, поминая бо слово Господне...»

Это наиболее развернутая и подробная характеристика сред­невекового князя. Отдельные черты в разных сочетаниях рассе­яны в описаниях других достойных личностей. Так же, как ког­да-то в Киеве, летописец не забывает упомянуть о милосердии по отношению к нищим и к духовенству. В двуединой формуле христианской любви — к Богу и человеку — место Бога занимает духовенство. Случается, что в некоторых похвальных словах, не отличающихся особой краткостью, милосердие оказывается единственной упомянутой добродетелью, как, например, в не­крологе князю Глебу Ростовскому (Сим. 1278): «...печалныя уте­шая, брашно свое и питие нещадно требующим подавая, и мно­гу милостыню нищим, убогим, сиротам, вдовицам, маломощ­ным подавааше... и церкви многи созда и украси иконами и кни­гами, и священнический и иноческий чин зело почиташе, и ко всем любовен и милостив бе, и смирен, ненавидяше бо гордости и отвращашеся от нея аки от змия...»6

В этом похвальном слове милосердию сопутствует только сми­рение, как и в похожем портрете князя Василия Ярославовича (Ник. I, 1276)а. Мы трактуем эти характеристики не как свиде­тельство об уровне христианской жизни, но как показатель хри­стианского идеала. В приведенном выше примере очевидно преувеличение добродетели христианства.

а См. также словесные портреты князей Юрия Владимирского (Лавр. 1239) и Михаила Александровича Тверского (Рог. 1399).

142

 

 

Благочестие князя характеризуется не только строительством храмов и заботой о духовенстве, но также описанием его, в выс­шей степени личного, акта покаяния при приближении смерти. Последние дни князя часто описываются подробно, что свиде­тельствует о пере очевидца. Князь Дмитрий Святославич умер монахом в схиме, приняв постриг от епископа Игнатия Ростов­ского в присутствии князя Глеба Васильковича и своей матери, сидевшей возле него. Он уже утратил дар речи, но вдруг снова обрел его. Глядя на епископа радостными глазами, он сказал: «„Господин отец, владыка Игнатий! Исполнил Господь Бог твой труд, что приготовил меня на долгий путь, на вечное лето, сна­рядил меня воином истинному Царю Христу Богу нашему". По­сле чего он отдал душу свою, тихо и кротко» (Сим. 1269). Князь Федор Ярославский (|1299) был канонизирован как святой. На­иболее древнее житие, составленное современником — свиде­тельство очевидца пострига князя на смертном одре. Умираю­щий князь был перенесен в соседний монастырь, где был совер­шен обряд пострижения, после чего был оставлен в доме игуме­на, чтобы провести там последнюю ночь жизни. То, что он поки­нул свой дворец, показывало серьезность отречения от мира". a

Обычай принятия монашества на смертном одре, начало ко­торому было положено в Киеве, b больше не встречал возраже­ний со стороны Церкви. Иногда этому противилась семья кня­зя, как, например, при смерти Бориса Васильковича, постриже­нию которого помешала его жена Мария, надеявшаяся на его выздоровление (Ник. 1299).

Никто не осмелился отговаривать от подобного шага Твер­ского князя Михаила Александровича, «яко бе муж страшен и сердце ему, яко сердце льву».7 Он принял постриг во время по­следней болезни, а не в смертный час. После пострига он про­жил много дней, часто приступая к причастию и соборованию, очевидно надеясь на выздоровление. Но первым его действием по принятии монашества был пир, который он задал вполне в киевском стиле, «епископу и всему собору и маломощным, и

а Серебрянский Н. И. Древнерусские жития святых // ОИДРМУ. Москва, 1915. Т. 3. Тексты. С. 90-92.

b Ср. с обсуждением князя Ростислава Смоленского (|1168) в: Федотов Г. П. Собрание... Т. X. С. 248-249.

143

 

 

много имения иереом и убогим раздаваше» (Рог. 1399). Настоя­щая причина предсмертной благотворительности раскрывает­ся в следующей фразе: «Своима рукама многое сребро на сорокоустья тем подаваше и свое имя пред собою написовати в по­минание веля». Автор некролога утверждал, что князь Михаил «от многих лет горением сердца желаше» монашеского чина, «со слезами завидяше иноческому житию». a

Однако в этом «страшном, с львиным сердцем» человеке нет ничего аскетического, даже в описаниях летописца. Поэтому его стремление к монашескому постригу должно быть восприня­то как риторическое преувеличение; оно, скорее, является вы­ражением высокой оценки монашеской жизни, которая была всеобщей и ни к чему лично не обязывающей. Эта идеальная оценка имела мало общего с практической жизнью и ее мирской этикой. Случаи ухода князей в монастырь по другим причинам, помимо приближающейся смерти, крайне редки; в Средние ве­ка на Руси они еще более редки, чем в Киеве. Причину этого, ве­роятно, следует искать в большем одобрении Церковью мир­ских добродетелей князя, чей меч был жизненно необходим в эти беспокойные времена. Доказательством тому служат частые канонизации князей и то, как они характеризуются в жизнеопи­саниях.

Как было доказано литературной критикой, ь многочисленные жития Александра Невского основывались на двух древних (XIII века) биографиях, одна из которых принадлежала иноку Влади­мирского Рождественского монастыря, а другая — воину, дру­жиннику князя. Стоит отметить, что оба автора дают высокую оценку мужеству и военной доблести Александра Невского и да­же делают эти добродетели главной чертой его жития. Особен­но красноречив в этом отношении светский автор. Он начинает со сравнения русского героя с героями древнего мира: «... о храбрем тезоименитнаго царя Александра Македонского, и подобник царю Алевхысу крепкому и храброму...» Александр всюду по­беждал, но был непобедим, подобно Акриту, который один сво-

а Отметим то же самое утверждение относительно князя Александра Невского в: Серебрянский Н. И. Древнерусские... С. 119.

ь Мансикка Б. Житие Александра Невского, разбор редакций и текст //ПДПИ. т. 180. СПб., 1913.

144

 

 

ей силою мог побеждать армии и никогда не бывал побежден­ным. а Агиограф-инок не нарушает героического стиля; только на место языческих знаменитостей он подставляет библейских героев и Иосифа Флавия: «Но и взор 8 его паче инех человек, и глас его — акы труба в народе, лице же его — акы лице Иосифа [Прекрасного]... сила же его бе вторая часть от силы Самсоня; и дал бе ему Бог премудрость Соломоню, храборство же его — акы царя римскаго Еуспесиана...»b 9. Большую часть обоих житий за­нимает описание двух битв, сделавших имя Александра знамени­тым: со шведами на реке Неве и с немецкими рыцарями на льду Чудского озера. В обеих битвах Александр принимал личное уча­стие и покрыл себя славой. На Неву он «поиде в мале дружине, не сждався с многою силою своею... — пошел с малою дружиною, не дожидаясь своего большого войска...» Во время битвы он вра­гов «изби множество бесчислено, и самому королю взложи пе­чать на лице острым своим копием» 10  (ПЛДР, XIII век). По это­му случаю восхваляется храбрость его воинов: «бяху бо сердца их, акы сердца лвом». Шесть героев, отличившихся в битве на Неве, называются поименно с перечислением их подвигов. c

В Пскове почитался как святой князь Довмонт (XIII век). Ли­товец по происхождению, поначалу язычник, вследствие до­машних смут (убив своего отца, нашел прибежище во Пскове) он принимает крещение и становится доблестным защитником новой родины против бывших соотечественников и против немцев. Его древнее (XIV века) проложное житие, предназна­ченное для богослужебного употребления, весьма кратко и со­стоит из десятка строк. Похвала ему начинается так: «страшен ратоборец быв, на мнозех бранех мужество свое показав и доб­рый нрав. И всякими добротами украшен, бяше же уветлив и церкви украшая и попы и нищия любя и на вся праздники попы и черноризцы кормя и милостыню дая» [Этими же «добротами» были его набожность и подаяние милостыни] d. Более позднее и более развернутое житие, составленное на основе летописей и

а Дигенис Акрит — герой популярного византийского эпоса, история которого была переведена на славянский язык. См.: Серебрянский Н. И. Древне­русские... С. 111.

b Там же. С. 111.

с Там же. С. 113-114.

d Там же. С. 138-143.

145

 

 

других княжеских биографий, не что иное, как перечень его битв и военных походов. Все подвиги, разумеется, сопровожда­лись молитвами и представлены как акты веры. В связи с одной из войн Довмонта против Ордена немецких рыцарей упомина­ется необычный ритуал, неизвестный на Руси, но распростра­ненный на Западе: благословение меча. Вот текст жития, в точ­ности совпадающий с текстом летописей:

«Слышав же то Домонт, ополчающася люди без ума во множе­стве силы, без Бога, и вниде в церковь святыа Троица и, поло­жив меч свой пред олтарем Господним, пад, моляся много с пла­чем... И взем же игумен Сидор меч, и весь иерейский чин, препоясавше мечем, и благословиша и отпустиша». a

Несомненно, этот религиозный обряд был занесен в Псков, приграничный город, из католической Германии. Между про­чим, меч Довмонта вплоть до недавнего времени висел в Троиц­ком соборе, над гробницей князя. Это меч работы западного ма­стера, и на нем латинская надпись, отражающая воинственный дух католического рыцарства: «Honorem meum nemini dabo» (чести моей никому не отдам).

Канонизированные князья, конечно, не были единственны­ми, чье мужество и воинские деяния восхвалялись современни­ками и потомками. Многие средневековые князья разделяли с ними славу. Достаточно привести несколько примеров. «Вели­кий князь Андрей (Суздальский), поострив крепость свою и не убояся грозы их, но напрасно устремився и пробився сквозь полкы татарскыя...» (Рог. 1361). Князь [Василий Иванович] Березуйский, убитый литовцами, «бысть храбр зело и славен в побе­дах, верно служа своему князю [Московскому]...». В одном из ва­риантов Тверской летописи добавляется: «Тому хоробру такова слава» (Сим. и Рог. 1370).

Последняя цитата доказывает, что идеал личной славы и чес­ти не полностью умер в средневековой Руси, хотя упоминался гораздо реже, чем в Киевских летописях. Подтверждение этому находим в словах Тверского князя [Ивана] даже в 1408 году, ска­занных о неверном союзнике Василии Московском: «...без чести поставлыие имя мое в многые земля» (Твер., 1408).b Однако по

а Там же. С. 141.

b ПСРЛ. т. 15. С. 476.

146

 

 

сравнению с домонгольским прошлым произошли большие пе­ремены. Доблесть личная, безрассудная, без определенной цели перестала цениться; храбрость ставилась высоко, только если она служила на пользу обществу. Князь — защитник своего наро­да; он владеет своим мечом не для личного удовольствия или от­стаивания собственной чести. Храбрость, пробужденная тще­славием, строго порицается, как в случае с князем Андреем, род­ным братом Александра Невского: «Он же аще и преудобен бе благородием и храбростию, но обаче правление державы яко поделие вменяя, и на ловитвы животных упражняяся, и совет­ником младоумным внимая...» (1253)11.

Если рассматривать участие в войне как общественное служе­ние, как акт самопожертвования, угодный Богу, то исчезает про­тивостояние воинского и монашеского идеалов. Все князья же­лают принять монашеский постриг перед смертью, потому что этот обряд, подобно крещению, дает отпущение грехов, а не по­тому, что они чувствовали особое аскетическое презрение к мирской политической деятельности. Известны случаи, кото­рые были бы невозможны в Киеве, — монахи временно брали в руки меч, считая, что они исполняют волю Божью. Правда, два зафиксированных случая относятся к войнам против язычни­ков. Первый случай связан с Войшелком, сыном литовского язычника князя Миндовга. Войшелк принял монашество в од­ном из русских монастырей. После насильственной смерти отца от руки сыновей, Войшелк решил отомстить за это злодеяние: «Сня с себя ризы иноческиа, и на третий год обещася паки поло­жили их на себя, и никакоже измени устава и правила иночес­кая. И совокупи воинства много... и иде на поганую Литву и Чюдь, и поплени все тамо сущаа, и стоаше там лето все, и мно­гих крести, и церкви и манастыри воздвиже... а сам паки возвратися в свой манастырь». Соблюдение всех монашеских правил (пост, молитва) искупает кровопролитие; личная месть пред­ставлена как святое дело, и, чтобы не оставалось сомнений в одобрении этого поступка, летописец вкладывает в уста князя следующую молитву: «Ты Господи Боже, виждь неправду сию, и прослави имя Твое, да не похвалятся беззаконнии в нечестии своем».

Другой случай, более известный, оказал значительное влия­ние на русское сознание. Преподобный Сергий послал князю

147

 

 

Димитрию двух иноков, бывших бояр Пересвета и Ослябю, что­бы они приняли участие в Куликовской битве. Легенды исполь­зуют этот исторический факт, хотя по-разному рисуют характе­ры двух героев-иноков. Их могилы в Москве почитались вплоть до революции, и в глазах москвичей, как и вообще современной православной России, их пример оправдывает понятие «свя­щенной» войны и участие в ней духовенства. С другой стороны, отношение домонгольской Руси к подобным случаям однознач­но — антиримская полемика того времени выдвигала в качестве обвинения против Запада участие католических епископов в во­енных действиях. Осуждение кровопролития, особенно от руки монаха или духовенства, не исчезло, но значительно смягчи­лось в средние века.

Возвращаясь к портретам средневековых князей, видим, сколь различно они выглядят в свете двух этических идеалов: христианского милосердия и воинской доблести. Используются две противоположные характеристики: «кроткий» и «грозный». Вероятно, неслучайно первая черта подчеркивается, главным образом, в течение первого столетия монгольского завоевания. «В 1276 году почил Василий Менший. Великий князь Владимир­ский... бе же незлобив и прощателен с согрешающым к нему». 12 «В 1294 году почил князь Дмитрий Александрович Переяславский, бе же и тих, и кроток, и смирен, и любовен, и милостив».

Но уже со времен Александра Невского (XIII век) «грозность» князя в глазах врагов подчеркивается даже за счет искажения исторической правды: «Имя его было грозным в бранех». «И бысть грозен приезд его [к татарам]... И начаша жены моавитьскыя полошати дети своя, ркуще: „Александр едет!"... Распрост­рани же Бог землю его богатством и славою...»13

Князь Довмонт Псковский был «страшен ратоборец», как го­ворится в его кратком «проложном» житии (из Четьих-Миней). Та же «страшность» (грозность) — обычная черта тверских кня­зей XIV века. Хотя князь Михаил Ярославич умер как мученик при дворе хана, его описывают как героя: «Бе же сей князь вели­кий Михаил Ярославич телом велик зело, и крепок, и мужест­вен, и взором страшен». А в пространном слове о его внуке Ми­хаиле Александровиче (1399) читаем: «Пред ним никтоже не сме что рещи, бояхуся бо его, яко бе муж страшен и сердце ему, яко сердце льву».14

148

 

 

В использовании этих черт — кротости и грозности — не уде­лялось особого внимания личной святости, какой она обрисо­вывалась при обосновании канонизации князя. Но обе харак­теристики сосуществовали бок-о-бок в образе святого князя. Со временем кротость стала цениться меньше, а грозность вызыва­ла все большее восхищение. Так рождается московский идеал правителя — эпитет «грозный» применяется к обоим царям — Ивану III и Ивану IV.

Однако в течение всего русского средневековья существовало четкое разграничение между законной «грозностью» правителя и жестокостью, которая всеми осуждалась. Жестокое наказа­ние, на которое Александр Невский обрек новгородцев за вос­стание (отсечение языков и ушей), донесенное до нас летопи­сью, не упоминается в житии князя. Описывая жестокие муче­ния, которым подвергли жители Смоленска своих литовских врагов в 1386 году, тверской летописец заключает: «зверообразне мучаху безчеловечно».

Нота осуждения звучит в описании непристойных поруганий и жестокостей, совершенных жителями города Опочки в 1426 году (Псковская область) к войскам литовца Витовта. Однако в дан­ном случае московский летописец воздерживается от открытого протеста и возлагает «срам» на врага, отступившего с позором.

Эта пристрастность мешает проявлению христианских чувств, а жалость к жертвам войны находит свободное выраже­ние, главным образом, у нейтральной стороны или относится за счет врага, который обвиняется в жестокости. Мы наблюдаем отражение извечных человеческих слабостей. Тверичи имели достаточно оснований для осуждения московской жестокости. Но в 1373 году князь Михаил Тверской захватил Торжок и со­вершил аналогичный акт мести. Убийства, смерть через сожже­ние и потопление, страдания взятых в плен красноречиво опи­саны в московской летописи, которая заключает: «И кто, братие, о сем не плачется, кто се остал живых видевый, како они нужную и горькую смерть подъяша, и святыи церкви пожжени и город весь отъинуд пуст, еже ни от поганых не бывало таковаго» (Сим. 1373)15. В Тверской летописи жестокость, проявленная в Торжке, оправдывается лицемерными благочестивыми размы­шлениями: «Си же вся казни наводит Бог на нас грех ради на­ших» (Рог. 1373).

149

 

 

Другая пара противоположных добродетелей, параллельная «кротости — грозности», — это «смирение» и «честь». Честь и слава, столь часто упоминаемые в XII веке, сбросившие оболоч­ку смирения, все еще являются идеалами в феодальных кругах, хотя говорится о них все реже и реже. Даже в столь поздний пе­риод, как XV век (1408), тверской князь Иван Михайлович, об­манутый союзником, Василием Московским, упоминает об уро­не, нанесенном его чести: «Послах к нему на помощь братию свою, и сына, и дружину добрую, ту же утаився братии моеа безо чти поставил имя мое во все страны; то рассудит Бог».

Мы часто слышим о смирении, но в этот период в политичес­ких отношениях смирение чаще всего играет роль христианско­го прикрытия совсем нехристианских мотивов. В 1373 году Тверской князь Михаил Александрович, чей львиноподобный характер восхваляется летописцем, «со смирением» отправил жителям Новгорода и Новоторжка следующее послание: «Кто моих тверич бил, да и грабил, тех ми выдайте, а наместника мо­его посадите; а боле того ничтоже не учиню вашей земле па­кость» (Твер.,1372)16. Его смирение проявляется только в го­товности вступить в переговоры; требование, предъявленное к врагам — полное подчинение.

Примерно в то же время (1371) московский летописец описы­вает войну против Рязани, в которой напали москвичи. Он про­тивопоставляет самоуверенной похвальбе врагов благочести­вый настрой «наших». «Наши же Божиею помощью укрепляющеся смирением и воздыханием, уповаша на Бога, крепкаго в бранех» (Троицк. 1371). a Понятие «смирение» означает силу более могущественного и более хитрого князя. Подобное ко­щунственное употребление понятия «смирение», которое уже наблюдалось во Владимире в конце Киевского периода, типич­но для политической этики Москвы.

Благодаря исследованиям Ключевского стало классическим противопоставление князя Киевской Руси, всегда занятого в битвах в поисках лучшего удела, и оседлого князя монгольской Руси, чьи владения являются наследственными и чья личная власть зависит только от экономического положения в уделе. Эта концепция справедлива по отношению к Киевской Руси,

а Троицкая летопись. Ред. Приселков М. Д. С. 393.

150

 

 

для которой характерно презрение к богатству, считавшемуся годным лишь для раздачи дружине. Но в исторических источни­ках XIV и даже XV веков еще видны пережитки более древнего, анти-экономического подхода. В похвале тверскому князю Миха­илу Александровичу (1399) читаем: «И сладок же бяше дружине своей, яко не любяше злата, ни риз многоценных, но вся, елико имеяше, и сим подав родом вашим, дружине своей».a

С другой стороны, тип безрассудно смелого князя, столь ти­пичного для «Слова о полку Игореве», был осужден первым по­колением после монгольского нашествия в лице князя Андрея, брата Александра Невского: «Он же аще и преудобрен бе благо­родием и храбростию, но обаче правление державы яко поделие вменяя, и на ловитвы животных упражняяся, и советником младоумным внимая, от нихже бысть зело многое нестроение, и оскудение в людех, и нищета имению»(1252). Типичными пред­ставителями хозяйственого склада новых князей были правите­ли Москвы, о которых будем говорить позже.

В идеализированном портрете князя очень трудно отделить личные добродетели от социальных. До сих пор, не желая выхо­дить за рамки личностного анализа, где княжеские добродетели не отличаются от типичных черт военной аристократии, мы вынуждены лишь иногда касаться области политики. Впредь мы будем рассматривать политику с точки зрения господствовав­ших религиозных и нравственных идей. Объектом нашего изу­чения все еще остается феодальный мир, за исключением нов­городской демократии и московской крепнущей монархии. По существу еще нет глубокого разрыва с киевской традицией, еще нет каких-либо следов политического византинизма на русской земле. Все еще господствует вера, что князь поставляется Бо­гом, b а его убийство восставшими подданными расценивается как тягчайший грех. Жители Брянска, убившие своего князя в 1341 году, называются «проклятыми» и «злыми крамольника­ми» (Рог. и Сим. 1340). Но убийство князя в бою другим князем уже не рассматривается как преступление. Осознание кровного родства среди Рюриковичей ослабевает; все князья русской зем­ли уже больше не считаются братьями.

а ПСРЛ. т. 15. С. 469.

b См.: Послание св. Кирилла Белозерского // Акты исторические: 1334-1700 гг. СПб., 1841-1842. № 16.

151

 

 

Конечно, между политическим самосознанием крупного фео­дального господина, подобного тверскому князю, и сознанием князя — мелкого землевладельца с ограниченным политическим горизонтом и преобладанием экономических интересов — «дис­танция огромного размера». Однако идея общественного служе­ния остается господствующим идеалом этого периода; ни деспо­тическое правление по византийскому образцу, ни эксплуатация в личных целях, что было естественно для малых уделов, не счи­таются оправданными. Хороший князь служит своей земле и своему народу, а не управляет ими. Даже жития святого Алексан­дра Невского, пытающиеся возвысить его до уровня древних ге­роев и римских императоров, подчеркивают его жертвенное служение своему народу.

«Александр не остави пути отца своего, за люди своя, за тыя же много пленения прият, ходя ко иноплеменником, в велице чести будя, себе не пощади, яко все богатство свое раздая ино­племенником. Но и отрасли сердца своего не пощади за крестьяны, в иноплеменники отдает и избавляя от беды и от напасти и от плена».17

Даже в столь позднее время, как начало XV века (1399), в над­гробном плаче тверичей по своему князю Михаилу, они далеки от раболепия или даже покорности этому «страшному человеку». «Где ныне отходиши и камо грядеши от нас, о Тверскаа великаа свобода и честнаа слава сынов тверских, великий страж Тверскаго града, иже тако всегда стрегый, якоже орел гнездо свое; и то­бою сыны тверския в странах честни и необидими бываху?»

Из трех социальных сил, ограничивавших власть феодально­го князя, народное собрание, или вече, уже не играет существен­ной роли. Аристократический слой бояр и дружина сохранили свое влияние. Однако самым сильным с точки зрения морали и наиболее оправданным было влияние Церкви, ее митрополитов и епископов. В некрологе великому князю Владимирскому (1276) читаем: «Как и раньше, главный долг епископов — хра­нить мир между князьями». В 1296 году, когда политические не­строения грозили превратиться в войну, «сведоша бо их [кня­зей] в любовь владыка Семен и владыко Измайло» (Воскр.). Во время распри между Новгородом и его князем Ярославом (1270) князь обращается к митрополиту Кириллу, прося его по­средничества: «Твое убо есть в мир всех приводити, колми паче

152

 

 

нас, твоих присных детей». И митрополит берет на себя эту мис­сию, опираясь в послании к новгородцам не столько на права князя, сколько на свой авторитет:

«Господь Бог в себе место даде власть апостолом своим вязати и решати, и по них наследником их; и се мы апостольстии на­следницы, и образ Христов имуще и власть Его держаще и се аз началный есмь пастырь всеа Руси учю и наказываю вас о госпо­де: Господа Бога бойтеся, и князя чтите, и брани всуе не творити, и крови не проливайте, а всякой вине и всякому греху пока­яние и прощение есть; а князь великий Ярослав Ярославич в чем неправ пред вами, в том во всем кается и прощается, и впе­ред к тому таков быти не хощет; а яз вам поручаюся по нем, и вы бы его приняли с честию достойною...»18

Послание заканчивается угрозой духовного наказания в слу­чае непослушания. Интересно, что митрополит не требует бе­зусловного подчинения князю как представителю власти, по­ставленной от Бога, но ссылается на раскаяние князя за причи­ненное им городу зло.

Столетием позже (1366) епископ Тверской действует посред­ником между великим князем Тверским и младшими князьями в деле, касающемся земельных угодий. Правда, это делалось по указанию митрополита Алексия, бывшего в то время регентом Московского государства.

Не следует думать, что всегда епископ мог стать выше личных привязанностей или страха. Тот же епископ Ростовский Игна­тий, который восхваляется в летописи как миротворец среди князей и братьев, сурово порицался и едва не был смещен с ка­федры митрополитом за совершенное годом ранее преступле­ние против князя, уже умершего. Через девять недель после смерти князя Глеба епископ приказал вынести его тело из хра­ма, где он был погребен. Митрополит говорит: «Осудил бо еси мертвеца, прежде суда Божиа, а жива постыдяся, дары емля от него, ядыи, испивая с ним» (Сим. 1280)19.

И все же в средние века не редки примеры епископов, пори­цавших князей за моральные и политические прегрешения, и это бремя брали на себя не только епископы, но и простые игу­мены, известные святостью жизни. Сохранилось несколько по­сланий святого Кирилла Белозерского, адресованных в 1427 го­ду некоторым удельным князьям, сыновьям Димитрия Донско­-

153

 

 

го, в которых он дает не только духовные советы, но, по край­ней мере в одном случае, и совет по внутриполитическим делам. Однако верно и то, что св. Кирилл не делает различия между ча­стной и общественной этикой, как это видно из его посланий князю Андрею Димитриевичу Можайскому (датированных 1408 и 1415 годами): «И ты, господине, смотри того: Властелин еси в отчине, от Бога поставлен, люди, господине, свои уймати от лихаго обычая». Затем следует политическая программа, ос­нованная на общих нравственных принципах:

«Суд бы, господине, судили праведно, как пред Богом, право; поклепов бы, господине, подметов не было, судьи бы, господи­не, посулов не имали, доволни бы были уроки своими; чтобы корчмы в твоей вотчине не было, занеже, господине, то велика пагуба душем: крестьяне (христиане) бо ся, господине, пропива­ют, а души гибнут. Такоже, господине, и мытов бы у тебя не бы­ло, понеже, господине, куны неправедныя; а где, господине, пе­ревоз, туто, господине, пригоже дати труда ради. Тако же, госпо­дине, разбоя бы и татьбы (воровства) в твоей вотчине не было. И аще не уймутся своего злаго дела, и ты их вели наказывати своим наказанием, чему будут достойни. Такоже, господине, уймай под собою люди от скверных слов и от лаяния (брани), по­неже то все прогневает Бога; и аще, господине, не подщишися всего того управити, все то на тебе взыщется: понеже власти­тель еси своим людем, от Бога поставлен. А крестьяном, госпо­дине, не ленися управы давати сам: то, господине, выше тебе от Бога вменится и молитвы и поста. А от упивания бы есте уймалися, а милостынку бы есте по силе давали: понеже, господине, поститись не можете, а молитися ленитеся; ино в то место, гос­подине, вам милостыня ваш недостаток исполнит».

Это интересное послание заканчивается советом князю чаще ходить в церковь и стоять там «со страхом и трепетом».a Неко­торые пункты кажутся нам утопическими, как, например, закры­тие кабаков и мытниц (таможен). Но, по-видимому, в средние ве­ка они были конкретным социальным злом, против которых особенно выступали социальные реформаторы.b В некрологе по Михаилу Александровичу (1399), Тверскому князю, читаем:

а Там же.

6 В Киевской Руси соответствующим злом было изгойство.

154

 

 

«При сем корчемникы и мытаря и торжьныя тамгы истребишася».20 Данная князю от Бога власть всегда рассматривалась с точ­ки зрения его личной ответственности, и несмотря на часто по­вторяющееся обращение «господине», служившее для смягче­ния горечи этого духовного лекарства, князь выглядит как про­винившийся мальчик перед учителем.

Преподобный Кирилл начинает поучение с необходимости справедливого княжеского суда. В средние века, так же как и в Киеве, справедливость ценилась высоко; быть может, с тех пор такое отношение усилилось. В летописях она восхваляется в ве­ликом князе Ярославе (1238) и в Михаиле Тверском (1399), ко­торый назван, в славянском богослужебном стиле, «праведнос­тью нерушимой». Но самые интересные памятники — это два со­чинения XIV века: «Наказание князем» («Поучение князьям») и «Семена епископа Тферьскаго наказание» (Наставление твер­ского епископа Симеона). Оба настаивают на долге князя лично править суд и его ответственности за своих тиунов (администра­тивных и судебных чиновников). «Поучение князьям» начинает­ся с библейских цитат, вроде «Боже, суд Твой цареви даждь» (Пс. 71:1), и с довольно оригинальной перефразировки древне­го изречения: «Князь, любяй суд и правду, небо есть земное» (обычно это выражение употребляется для определения Церк­ви). Однако, когда князья отступают от этих идеалов, то готовят для себя ужасное будущее:

«Бози бывше, измрете яко человецы и во пса место во ад сведени будете... [И почему?] Вы в собе место поставляете власти­тели и тивуны мужи не богобойны... злохитры, суда не разумеюще, правды не смотряще, пьяни судяще, спешаще судом... граби­тели и мздоимцы... и кто прав, осужен от них в вину, припадает к князю, и князь не слушает и... С тобе, князю, плачут, а ты не мстишь, держа истину в неправде, любя беззаконныя прибытки и тех для напустив злаго судию на люди. Писано есть: не добр по­зор лисица в курех, и нелепо льву в овцех наставити; един волк всю чреду смутит; един тать на все стороны мерзит; царю неправедну — все слуги под ним беззаконны суть».

Похожее наставление в устах Симеона, епископа Тверского, облечено в более остроумную форму. а  Этот епископ был при-

а Это тот самый Симеон, о котором летописец замечает: «Сий бяше учителен и

155

 

 

глашен на пир, устроенный Полоцким князем, который, соби­раясь укорить за что-то своего тиуна, сказал епископу при всех: «Владыко, где будет тиун на том свете?» Епископ Симеон отве­чал: «Где и князь». Рассердившись, князь говорит епископу: «Ти­ун неправедно судит, взятки берет, имущество с торгов продает, мучит, все делает злое, а я тут при чем?» И говорит епископ: «Ес­ли князь хороший, богобоязненный... то выбирает тиуном или иным начальником человека доброго и богобоязненного... Если же князь лишен страха Божия, христиан не бережет... то ставит тиуном или начальником человека злого... только для того, что­бы добывал князю имущество... Как взбесившегося человека на­пустить на людей... Тут и князь в ад, и тиун с ним в ад». 21

Эти памятники свидетельствуют, с одной стороны, что судеб­ная коррупция и потворство князей неправедным судьям были широко распространены, но, с другой стороны, видим серьез­ный протест Церкви и христианского сознания против этого зла. Еще далеко от социального пессимизма и упадка духа, столь характерных для Московского царства и, до некоторой степе­ни, для современной жизни.

Но справедливость как добродетель шире юридического аспек­та. Русское слово «правда» особенно богато: оно включает поня­тия и «истины» и «справедливости». А с противоположным по значению понятием «неправда» встречаемся в летописях на каж­дом шагу — в повествованиях о княжеских отношениях и усоби­цах. «Что это ты, брат, сделал? Правду нашу погубил...» — говорит князь Рыльский Олег (в 1284 году) князю Святославу, бывшему союзнику, прежде чем начать против него военные действия.22 Князь Димитрий, сын Александра Невского, после того как на него напал брат Андрей в 1282 году, «возрев на небо, воздохнув и прослезися, и рече: „Виждь, Господи, неправду сию; не обидех убо сих аз, ниже кую неправду к ним сотворих; почто сии возстают на мя, и гонят мя безпрестани, ищущу душу мою взяти от ме­не, и дружину мою избити и память мою истребити. Господи Бо­же мой, помози ми и спаси мя!" И тако немнозе плакав, всяде на конь, и иде противу их с воинствами своими во град Дмитров».

силен книгами; князя не стыдяся пряся, ни велмож» (Сим. 1288). Его поучение было включено в так называемое «Мерило праведное»: Мерило праведное по рукописи XIV века. Ред. Тихомиров М. Н. Москва, 1961. С. 128 и след. — Прим. переводчика.

156

 

 

Иногда летописец не может удержаться от осуждения какого- либо княжеского проступка. «Князь Димитрий Борисович поотнимал волости у князя Михаила Глебовича Белозерскаго... с гре­хом и неправдою» (Сим. и Ник.). Или, осуждая насильственное присоединение Нижнего Новгорода Василием I Московским в 1393 год\, который купил ярлык на княжество Нижегородское: «взе Нижний Новгород златом и сребром данными хану, а не правдою» (Сим. и Рог.). В 1408 году старые соперницы Рязань и Москва выступили против князя Пронского, вассала Рязани, «не по правде», как говорит Тверская летопись. «Но Проньский князь възрев на небо, и рече: „Виждь, Боже, и призри на лице правды твоеа, и разсуди прю мою от востающих на мя". И рече дружине своей: „потягнем, о дружино, яко не хощет Бог силе констей, ни благоволит же в властех мужескых; но спасает уповающыя нань"».

Безусловно, не все эти суждения свободны от пристрастий. В этот период летописцы были патриотами своих городов и кня­жеств. Невозможно найти (в отличие от XI и XII веков) прямо­го осуждения политических действий князя его летописцем. Но нравственное сознание, скованное местным патриотизмом, ос­вобождается в тех случаях, когда оно не является заинтересо­ванной стороной или судит поступки чужих князей. Все же в та­кого рода размышлениях пробуждается потребность нравствен­ного оправдания. Местные интересы не являются достаточным оправданием, хотя продолжают отстаиваться. Ситуация в чем- то напоминает европейскую дипломатию XIX века. Назвать ее циничной было бы несправедливо.

Общая концепция «правды» (справедливости) допускает раз­личные политические формы. Русское средневековье, так же как и Киев, разделяет христианские идеи о мире и о соблюде­нии договоров, скрепленных крестным целованием, но третий доминирующий идеал Киева — милосердие по отношению к кровным родственникам — полностью исчезает из политическо­го арсенала и заменяется новыми.

Духовенство все еще считало своим долгом поддерживать мир. Однако этот идеал не упоминается столь часто, как в киевских летописях. Однажды его упоминание послужило прикрытием противоположного отношения. В повествовании о нашествии Едигея (1409) причины татарской агрессии описываются следу-

157

 

 

­ющим образом: татары «ведяше бо, яко... (русские) не зело хотят к брани и нежелателни к кровопролитию, но миру и любви...»

Эта идея, присущая националистам всех времен и народов, якобы означает, что любовь к миру — слабость, провоцирующая агрессию. В Ветхом Завете читаем: «Брань славна лучше мира студна есть» 23 (Лавр, и Сим. 1239). Это ветхозаветное изрече­ние было популярно в конце предшествующего периода.

Целование креста гораздо чаще упоминается в связи с наруше­нием договора или даже при обстоятельствах, когда обряд со­вершался с заведомым намерением его нарушить, как это было в случае с князем Нижегородским, который шел вместе с ханом Тохтамышем против Москвы и заявлял при этом: «Мы вам крест целуем: царь (хан) хочет жаловати» (Твер. 1382). Появляется новое выражение, призванное, по-видимому, оправдать наруше­ние клятвы: «отложити от себе крестное целование». Когда князь или город находят обременительным или невозможным сдержать клятву, они в одностороннем порядке заявляют, что клятва их более не связывает (Рог. 1375, 1392). В конце этого периода упоминается игумен, предлагающий князю отречься от крестного целования. В течение длительной братоубийствен­ной войны среди членов семьи московских князей, Василий II, который был ослеплен своим двоюродным братом Шемякой, передал ему и великокняжескую власть и свои владения, чтобы спасти жизнь, нашел убежище в монастыре святого Кирилла (1447). И здесь «игумен Трифон со всею братиею благословил великого князя Василия Васильевича вместе с его детьми на ве­ликое княжение», говоря так: «Тот грех на мне и на главах моей братии, что ты крест целовал и клятву давал князю Дмитрию; пойди, государь, с Богом и со всею правдою в свою отчину в Москву, на великое княжение».

В Древней Руси духовенство иногда благословляло князя нару­шить клятву и брало этот грех на себя, но они так поступали в интересах мира; игумен же Трифон посылает Василия на граж­данскую войну. Трудно лучше продемонстрировать разницу меж­ду XII и XV веками.

Ничего удивительного в том, что из-за частых случаев полити­ческого вероломства некоторые консервативные умы усматри­вали в них причину широко распространившихся в то время по­жаров. В связи с большим пожаром 1371 года в Новгороде лето-

158

 

 

­писец замечает: «Се же многыя пожары бывают грех для наших, да ся быхом покаяли от злоб наших, но мы на горшая възвращаемся, а что сего зла злее, еже лжею ходити пред Богом в обете, и крест целовати и пакы преступати, а то зло многажды сътворяется в нас; за то зло Бог на ны многажды злеишиа казни делом нашим» (Сим. и Рог.).

Новый политический и социальный порядок подорвал идею о священном кровном единстве Рюриковичей как основе единст­ва Руси. Князья перестали обмениваться городами и уделами со­гласно старшинству в роде. Их земли и княжества стали наслед­ственными, превратились в «отчину» и «дедину». Впервые но­вый принцип политической морали, соответствующий непри­косновенности частной собственности, сформулирован совре­менником-мирянином, биографом Александра Невского. В сво­ей молитве перед боем князь обращается к Богу: «...положивый пределы языком, повеле жити не преступающе в чюжую часть» (ПДРЛ, XIII век)24.

Тот же принцип нерушимости границ применяется в отношени­ях между разными народами и в отношениях между князьями Рус­ской земли. Захват чужих владений считается «грехом и великой неправдой» (Воскр., 1279). Оборонительная война всегда оправ­дывается; защищать свое наследие («отчину»), — не только право князя, но и обязанность по отношению к народу, населяющему его землю. Таков смысл похвалы князю Константину Васильевичу Суз­дальскому и Нижегородскому: «Он княжил честно и грозно, обо­ронял отчизну свою от сильных князей и от татар» (Ник. 1355) а 25. Под «сильными князьями» подразумеваются князья московские. «Собиратели земли Русской» свершили свой исторический по­двиг, нарушая наследственное право других русских князей. Тверь, Суздаль, Рязань, Ростов — все феодальные княжества вы­нуждены были противостоять агрессии, и местные летописи, хо­тя исправленные позднее рукой Москвы, отражают горькие чувст­ва. По поводу строительства новых укреплений в Москве твер­ской летописец замечает: «Того же лета на Москве почали ставити город (Кремль) камен; надеяся на свою великую силу, князи Руськыи начата приводити в свою волю, а который почал не повиноватися их воле, на тых почали посягати злобою» (Рог. 1367).

а Серебрянский Н. И. Древнерусские... С. 112.

159

Продолжение


Страница сгенерирована за 0.02 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.