Поиск авторов по алфавиту

Федотов Г. П. Русская религиозность. Часть 2. II. Христианская этика мирян

Русское средневековье не было богато литературными творе­ниями; по-видимому, и церковное проповедничество не было особенно распространено. Если некоторые епископы и священ­ники продолжали учить начаткам христианской веры и морали, то их скромные попытки не были запечатлены в письменном ви­де. Потребность в церковно-богослужебных проповедях удовле­творялась готовыми антологиями классических проповедни­ков, главным образом греческих, из которых излюбленным был Иоанн Златоуст. От того времени сохранилось лишь несколько канонических епископских посланий, не содержащих сколько-нибудь оригинальных религиозных идей. В отличие от Киевско­го периода, образованные и обладавшие литературным талан­том миряне не оставили никаких сочинений, которые дожили бы до наших дней.

Зато XIV и XV века оставили нам обширную анонимную лите­ратуру «слов», то есть кратких статей разнообразного содержа­ния, собранных в так называемые «Изборники» (сборники). Со­став большинства этих антологий не был устойчивым, одна ста­тья с легкостью заменялась другой, но некоторые «Изборники» сохраняли более или менее строгую форму и переписывались на протяжении многих поколений. По своему содержанию они разделяются на три типа: литургический (богослужебный), ас­кетический и нравственный. Первый тип включает в себя жи­тия святых и проповеди на праздничные и великопостные дни а.

а Славянские наименования богослужебных книг этого рода — «Изборник» и «Торжественник». Впервые они были напечатаны, в их окончательно сформи­ровавшемся виде, в XVII в. и с тех пор перепечатывались в неизменном виде. В

43

 

 

Второй, или аскетический, тип предназначался для монашества и состоял из классических греческих трактатов о духовной жиз­ни; эту категорию мы рассмотрим более подробно в данной гла­ве. Третий тип — сборники, посвященные вопросам морали, — предназначался для общего пользования, то есть, главным обра­зом, для мирян и приходского духовенства. Некоторые из этих сборников — результат индивидуального выбора и отражают чьи-то личные вкусы или просто случайный состав чьей-либо библиотеки. Но большая часть этих энциклопедий нравствен­ности отличается устойчивым составом, объединенным общим названием. Однако под одним и тем же названием порою обна­руживается множество различных редакций (изводов).

Помимо сборников, состоящих исключительно из проповедей Иоанна Златоуста (подлинных или ему приписываемых) и извест­ных под названиями «Златоструй» и «Маргарит» (Жемчужина), для нашего исследования представляют интерес только две анто­логии: «Златая цепь» и «Измарагд» («Изумруд»). Оба сборника да­тируются XIV веком, а своими цветистыми названиями творений восходят к традиционным византийским сборникам, состоящим из отрывков из святых отцов «Catenae patrum». В предисловии к одной из греческих антологий XI века, пользовавшейся большой популярностью на Руси, читаем: «Сии книги Господни убо запове­ди и сих толкования имуще, такоже совокупляюще и последующе отеческих учений, едина главизна от другой приемлюще вину, якоже се некии златые цепи, с драгим каменьем и с жемчугом сплетены, выю крестьянства украшают» 2. Русская антология, но­сящая название «Златая цепь», представлена весьма ограничен­ным количеством списков. С другой стороны, сохранилось при­мерно двести списков «Измарагда» b. Несомненно, это была из­любленная русскими мирянами, на протяжении почти четырех столетий, книга, предназначавшаяся для домашнего благочести-

настоящее время они не входят более в литургическое употребление, разве что в некоторых монастырях.

а Из «Пандектов» Никона Черногорского, гл. 1. Греческий оригинал никогда не был опубликован. Цит. по: Срезневский И. И. Сведения и заметки о малоиз­вестных и неизвестных памятниках. Раздел 55 // СОРЯиС. Т. 12. СПб., 1875. С. 224.

ь Седельников А. Д. Следы стригольнической книжности // ТОДРЛ. Л., 1934. Т. 1, С. 28.

44

 

 

вого чтения. И конечно, эти книги могут быть смело использова­ны как руководство в изучении светской этики средневековой Ру­си. Хотя об их составителе ничего не известно, общее мнение ученых сводится к тому, что это был русский, живший в XIV ве­ке, — в соответствии с датировкой древнейшего из списков.

Большинство глав «Измарагда» надписаны именами греческих отцов, и хотя эти атрибуции не всегда верны, тем не менее во многих случаях их греческое происхождение и конкретный ис­точник определены. Среди этого материала русские главы встре­чаются лишь изредка, однако греческие источники «Измарагда» не должны заслонять его подлинно национального характера. Выбор был русским, а не болгарским, чего нельзя сказать о более ранней литературе подобного рода. Длительное и весьма близ­кое знакомство с этими греческими текстами, во многих случаях сокращенными и даже измененными русскими переводчиками и переписчиками, сделало их неотъемлемой и жизненно важной частью русской религиозной и нравственной жизни. Не являясь непосредственным отражением этой жизни, тем не менее эти греческие тексты формировали ее и способствовали ее преобра­жению на протяжении столетий; их влияние намного превосхо­дило влияние немногих русских проповедников и моралистов благодаря их живости и выразительности, а также авторитету ве­ликих и святых имен. Можно утверждать, что влияние творений греческих отцов, отобранных и адаптированных русскими чита­телями, не только соперничало с влиянием Священного Писа­ния, но, быть может, превосходило его. Русские народные духов­ные песни черпали свои темы не из Библии, а из апокрифов или греческих проповедей, включенных в популярные сборники.

Таким образом, различия между греческими и русскими па­мятниками письменности, бывшие столь существенными в Ки­евский период, где они соответствовали разным типам или на­правлениям русского христианства, теряют свое значение по­сле монгольского нашествия. Но это не означало, что византи­низм к этому времени одержал на Руси полную победу. Совсем наоборот. Подавляющее большинство цитируемых отцов при­надлежит к Древней Церкви. Чисто византийские черты смяг­чаются и уравновешиваются русским евангелизмом, вдохнов­лявшимся такими учителями, как Иоанн Златоуст и Ефрем Си­рин. В результате возник определенный религиозный сплав,

45

 

 

до сих пор остающийся классической моделью русского православ­ного благочестия. «Измарагд» является наилучшим ключом к пониманию этого благочестия.

К сожалению, несмотря на многочисленные критические ис­следования, «Измарагд» так и остался неопубликованным. Един­ственное издание, преследующее практические, религиозные цели, малоизвестно и не доступно за пределами России a. Рус­ский историк литературы В. А. Яковлев проделал подготовитель­ную работу для критического издания этого важного труда, но его планы, как и многие другие русские литературные и научные проекты, так никогда и не были осуществлены. Зато Яковлев все же опубликовал критическое исследование списков «Измарагда». Он разделил их на пять редакций и опубликовал обширные извлечения из каждой главы двух основных редакций b. Большин­ство статей «Измарагда» было опубликовано в других изданиях — в исторических обзорах и антологиях древнерусской литерату­ры с. Основой для настоящего исследования послужили имеющи­еся в нашем распоряжении печатные материалы, безусловно, не могущие заменить оригинальных рукописей, которые в настоя­щее время в США не доступны. Отдельные слова, проповеди или поучения цитируются постольку, поскольку они могут пролить свет на вопросы вероучения, затрагиваемые в «Измарагде».

При рассмотрении разных редакций «Измарагда», выделенных согласно классификации Яковлева, для наших целей имеют суще­ственное значение различия между первой и второй редакциями. Дело не только в том, что вторая редакция «Измарагда», относя-

а Это издание «Измарагда» появилось в старообрядческом журнале «Златоструй». Москва, 1911.

b Яковлев В. А. К литературной истории древнерусских «Сборников» — опыт исследования «Измарагда» // ЗНУ. Т. 60. Одесса, 1893. В дальнейшем мы будем различать две главные редакции «Измарагда» ссылками на «Измарагд I» и «Измарагд II» соответственно.

с Особенно в: Архангельский А. С. Творения отцов Церкви в древнерусской письменности: Извлечения из рукописей и опыты историко-литературных изучений. 4 тома. Казань, 1889-1890. А также в: Пономарев А. И. Памятники древнерусской церковно-учительной литературы. 4 тома. СПб., 1894-1898; Никольский Н. К. Материалы для истории древнерусской духовной пись­менности // СОРЯиС. Т. 82. СПб., 1907. 54. С. 1-168; Срезневский И. И. Сведения и заметки...

46

 

 

щаяся к XV или к концу XIV столетия, вдвое превосходит по объ­ему первую, восходящую к началу XIV века. Во второй редакции были опущены некоторые статьи первого извода, что свидетель­ствует об определенной тенденции, чрезвычайно важной в эво­люции русской мысли. Вторая редакция, сохранившаяся пример­но в двухстах списках, оставалась руководством для потомков, в то время как первая, дошедшая до нас всего в трех экземплярах, отражает дух XIV столетия или одного из его духовных течений.

Порядок глав в «Измарагде», как и во всех русских сборниках, обнаруживает полное пренебрежение к какой-либо системати­зации. Составители следуют методу психологических ассоциа­ций или даже простого подбора идей. Исходя из единого рели­гиозно-этического мировоззрения, составители антологий стремятся продемонстрировать различные стороны святооте­ческого учения, одновременно предлагая своим читателям раз­личные, зачастую противоположные, точки зрения отцов Церк­ви. Здесь нет прямого противопоставления — вроде «да» и «нет» Абеляра, но не скрывается наличие различных подходов. Соста­вители глубоко осознавали сложность нравственной жизни, по­нимали, как трудно каждому найти для себя адекватный путь к спасению. Им присуща диалектика практического разума, кото­рая иногда приводит к парадоксам, но не теряет при этом прак­тической почвы реального опыта; их аксиологическая цель — быть руководством, а не идеологическим наставлением.

Таким образом, «Измарагд» — это не собрание общих мест на темы средневековой морали. Разумеется, общих мест предоста­точно, но их сопоставление, а зачастую тонкое и остроумное из­ложение делают их привлекательными даже для современного читателя. При минимуме абстрактных рассуждений он найдет в них отражение тех же самых вечных проблем, с которыми стал­кивается современный человек.

Все редакции «Измарагда», как и практически все русские «Из­борники», начинаются с главы о книгах и «почитании книжном». Это не только практическое введение в мир религиозных истин, но одновременно изложение теоретических основ христианской веры и морали. Как в начале современных катехизисов мы нахо­дим учение о Священном Писании, а в католичестве и правосла­вии и о Священном Предании, так и в древнерусских «Изборни­ках» мы встречаемся прежде всего с учением о «книгах».

47

 

 

Русское представление о «книгах» или даже о «священных», или «божественных» книгах не соответствует богословской идее Священного Писания как боговдохновенного, непогреши­мого собрания книг, известного под названием «Библия». На Ру­си не делалось попыток отделить Божественное Откровение от богословия, представленного в творениях отцов Церкви. Вся религиозная литература почиталась «священной» и «божествен­ной». Предание включалось в Писание и участвовало в харизме божественного вдохновения. Разумеется, русский книжник не обсуждал эту богословскую проблему, да и едва ли был знаком с ней, но в сфере его понятий попросту отсутствует представле­ние об устном Предании как таковом или о независимом автори­тете Церкви. Идя дальше, он включал в сферу священного все свои книги, поскольку его библиотека практически не содержа­ла никакой другой литературы, кроме «божественной». Отсюда его безусловное почитание всех вообще книг и заключенной в них премудрости.

«Подобны бо суть книги глубине морстей, в ню же поныряю- ще износят бисер драгий» а.

«Увеждь, человече, яко книги всему добру мати есть, кормяще дети своя. Продай же сущая у себя и купи святыя книги» b.

«Духовное же брашно сокровенно есть в сосудех книжных, снесено с небеси... О сем бо брашне ест речено, еже глаголется хлеб ангельский, се яст человек» с.

Чтение книг в Древней Руси, безусловно, не рассматривалось с точки зрения приобретения теоретических знаний; это была школа практического поведения. В поучении «Како подобает крестьяном жити» говорится: «Присно святые книги почитай и внимай, створяа писанная в них» d. «Мнози непочитанием боже­ственных писаний с правого пути совратишася и заблудивше по- гибоша... Бог же откры человеком святыми книгами разумети вся козни диавола» e. Составитель второй редакции «Измарагда» решительно отвергает ошибочную точку зрения, вероятно рас-

а Измарагд I. Гл. 3. Опубликовано в: Архангельский А. С. Творения... Т. 3. С. 114.

ь Измарагд I. Гл. 71 // Архангельский А. С. Творения... Т. 4. С. 228.

с Измарагд I. Гл. 24.

d Измарагд I. Гл. 27. Опубликовано в другой редакции в: Православный собесед­ник. Казань, 1858. С. 512.

е Измарагд I. Гл. 4.

48

 

 

пространенную в его время, что чтение книг — дело не мирское, а монашеское. «О человече, что говоришь, будучи в такой суете и во власти мира сего! Почему ты не отринешь свои печали, читая книги?» a.

Интересно, что о книгах говорится не только во вступитель­ных главах, но при каждом удобном случае, когда дело касается ос­нов веры. Это естественно для средневекового сознания, понима­ющего христианство в первую очередь как религию закона. «Рече бо Господь: любяй Мя в законе Моем поучится день и нощь, и рекше в книгах... От Святаго Духа устроены книги, держа в руку не имат забыти онех страшных книг будущаго века, о них же пишет­ся: судии судей книги розгнутся» b. И наоборот, отношение к свя­щенным книгам вводится в картину Страшного Суда: «Горе хуля­щим святые книги и не послушающе их... И тогда рекут ему: уже торг рассыпася и несть уже время на покаяние, иже бо зде ругают­ся святым книгам и не имут веры, тамо мучимы будут» с.

Упор на просвещении, типичный для христианской этики, не­сет отпечаток рационализма. Отсюда потрясающее утверждение, часто встречающееся в древнерусской литературе: «Неведение же злее согрешения» — со следующим пояснением: «Ведый бо аще что согрешит, то весть о чем каятися, а иже невеглас, аще что со­грешит, то мнится не согрешив и не творится зло сотворив» Путь от вероучения к практическому поведению представляется не столь уж трудным; трагический опыт апостола Павла (Рим. 7,19) казался странным наивному оптимизму русского средневе­кового сознания. Воздействие «священных книг» на человечес­кий дух описывается безотносительно к действию благодати. Иногда оно объясняется как результат частого повторения или привычки: «Воды бо часто капля каплющи и камень вдолит, тако и почитая часто книги с разумом, разрешит греховные соузы» e.

а Измарагд I. Гл. 3.

ь Измарагд I. Гл. 7.

с Измарагд I. Гл. 36 (из Ефрема Сирина) // Архангельский А. С. Творения... Т. 3. С. 18.

d Измарагд I. Гл. 3 // Архангельский А. С. Творения... Т.3. С. 114. Ср.: Павлов А. С. Памятники древнерусского канонического права. Предисловие к покаянию // РИБ. Т. 6. СПб., 1880. См. также: Федотов Г. П. Собрание сочинений в 12-ти томах. Т. X. С. 157.

e Измарагд II. Гл. 3. Опубликована в сочинениях св. Кирилла Туровского,

49

 

 

В практическом наставлении, как следует читать с духовной пользой, предлагается сначала сотворить молитву, а затем ста­раться прилежно вникнуть в смысл текста:

«Седящу ти на почитании и послушающу словес Божиих, первее помолись Богу, да ти отверзет очи сердечные не токмо напи­санная чести, но и творити я, да не в грех себе учения и жития святых прочитаешь, не сотворяюще. Егда убо чтеши книги те, прилежно чти, всем сердцем внимай, и двократы прочитай сло­веса, а не тщися, листы токмо обращая, но без лености чти, да плод приимеши спасения, и страх Божий вселится в тя» а.

Одних только молитв и прилежания недостаточно. Для пони­мания человеку нужен разум, этот естественный Божий дар. «Ве­лико зло есть еже книг не разумети, от них же бо успех приимати, от тех же неведением вред бывает. Тако бо и былия друтоици естество целитвенное имуща, но иже я пиет, а не разумея, на кый вред есть, то умирает» b. И делается общий вывод: «Вси бо святии отци рекоша, яко с разумом достоит искати спасения, а не без ра­зума трудитись. Всякому крестианину подобает чисто жити и смотря все по разуму творити, а не безвестно тещи по воздуху» с.

Эта обращенность к разуму основывается на эллинистической концепции о верховном, главенствующем положении ума среди прочих свойств души. «А ум у человека пребывает в главном вер­ее, между мозгом и теменем, занеже царь есть всему телу и самой души» d. В отрывке, приписываемом св. Василию Великому и от­ражающем антропологию классической патристики, мы нахо­дим следующее обращение: «Человече, вся еси восприял от Бо­га, разум и смысл, и хитрость, и ум и вся ти покорена суть в го-

которые могут быть найдены в: Сухомлинов М. И., изд. Рукописи графа А. С. Уварова // ПДП. Т. 2. СПб., 1858. См. также: Архангельский А. С. Тво­рения... Т. 4. С. 94.

а Измарагд I. Гл. 2 (перевод с греческого) // Православный собеседник. Казань, 1858. С. 179. Опубликовано также в: Шимановский В., изд. Сборник Свято­слава 1076. 2-е издание. Варшава, 1894. С. 1- 2.

b Измарагд I. Гл. 62 (из св. Иоанна Златоуста). Опубликована в: Срезнев­ский И. И. Древние памятники русского письма и языка X — XIV вв.: общее повременное обозрение. 2-е изд., СПб., 1882. С. 195; Архангельский А. С. Творения... Т. 4. С. 120.

с Измарагд I. Гл. 31. Ср.: Гл. 42.

d Измарагд II. Гл. 67.

50

 

 

рах и в пустынях, в водах и по воздуху тебе на потребу и на пищу вдана суть...» И как вывод из этого: «Человече, да будет ти ум во главе и смысл царства небеснаго...» Затем следует длинное пере­числение необходимых нравственных добродетелей, и, что примечательно, разум ставится превыше и прежде всего a.

Ни в одной из редакций «Измарагда» не содержится даже на­мека на вред, который может быть причинен дурными или ере­тическими книгами. Молчаливо предполагается, что все книги божественны и священны. Тем не менее в Древней Руси имели хождение «индексы» (списки) апокрифических и запрещенных книг, унаследованные от Греческой Церкви. Один из таких «ин­дексов» был включен в «Номоканон», книгу по каноническому праву, в версии, полученной из Сербии в XIII веке. Митрополит Московский Киприан выпустил собственное издание этого «ин­декса» b. Судя по большой популярности и распространенности апокрифической литературы, видимо, Русь почти не обращала на него внимания. Тем не менее мы располагаем статьей или проповедью, относящейся к средневековому периоду и выража­ющей подлинный страх перед еретическими книгами. Этот от­рывок, несомненно русского происхождения, приписывавший­ся авторству то Ефрема Сирина, то св. Кирилла, озаглавлен так: «Слово о книжном почитании и о учении» с.

В начале автор советует читать священные книги и дает их краткий перечень: «Евангелие, апостол, паремиа, псалтирь и прочая святыа книги». Здесь несомненно стремление опреде­лить канон Священного Писания. Но, называя паремии, то есть отрывки из Ветхого Завета, предназначенные для богослужебно­го чтения, автор перемещается из сферы библейской в литурги­ческую; либо он сам не знаком с полным содержанием Библии, либо не предполагает подобного знакомства у своих читателей Он продолжает рекомендации: «...А в отреченныя не приникати отинюд». А вот каковы эти запрещенные («отреченные») книги:

а Измарагд I. Гл. 42.

Ь Тихонравов Н. С. Отреченные книги Древней Руси // Тихонравов Н. С. Со­чинения. Т. 1. Москва, 1898. С. 144-146.

с Эта статья опубликована в: Никольский Н. К. Материалы... С. 81-82.

d Ср. аналогичное перечисление в современной рукописи: «Паремьи, псалтырь, евангелие, и составныя книги св. отец и апостол». Цит. по: Никольский Н. К. Материалы... С. 134.

51

 

 

«астрономия, звездочетья, сонник. Волховник, зелейник, птичи чарове, колядник, громник» и т.п. Затем следует длинный список книг по ворожбе, которые были широко распространены в Древ­ней Руси. В наихудшем случае они принадлежали к области магии или оккультизма; в этом списке ничего не говорится ни об апо­крифических, ни о еретических книгах. Мы не можем опреде­лить, знал ли автор об апокрифах как о запрещенной литературе и мог ли бы составить список такой литературы. Во всяком слу­чае, он знал о существовании ряда опасных книг. Более того, он знал (в соответствии с церковной традицией), что еретиками «в святых книгах писана словеса ложнаа на соблазну невежам». Фальсификация Священного Писания, по-видимому, создает го­раздо более опасную ситуацию, чем существование собственно еретической литературы. Каковы же критерии, позволяющие вникнуть в истинный смысл священных книг? Автор предлагает свой критерий: «Святии бо имели ум добр, и не превратен, и ра­зум, данный Богом, да и те книги имуще не превратишася, ни по учению тех книг ходиша...» У еретиков тоже есть священные кни­ги, но у них нет ни ума доброго, ни разума, данного от Бога. Пы­таясь определить источник их интеллектуального несовершенств ва, автор предлагает свое собственное наивное объяснение: «Всмерделабося бяше душа их от сикеры винной [Суд. 13, 7]...» а.

Как мы видим, анонимный автор не ссылается ни на благо­дать, ни на авторитет Церкви как верховного арбитра по вопро­сам вероучения. Он сохраняет тот же самый подход — морализаторский и рационалистический, — что и составители «Измараг­да». Представление о Церкви как о едином организме или мис­тическом теле Христовом было слишком абстрактным и труд­ным для древнерусского сознания. Слово «церковь» употребля­ется почти исключительно для обозначения храма. Поэтому об авторитете Церкви следует судить по авторитету духовенства.

Некоторые главы «Измарагда» касаются обязанностей священ­ников, а также обязанностей мирян по отношению к священни­кам. Только вторая редакция содержит статью «Како чтити пре­свитеры», и в ней «иерейская власть и честь» основывается не на сакраментальной власти и благодати священства, а на их долге печься о душах других: «Ты бо [мирянин] токмо о спасении своем

а Никольский Н. К. Материалы... С. 82.

 

тщишися, а сим велика, яко како бо порученных им управити, а не научивше суд зол прияти». Недостойное поведение священника не освобождает верующих от обязанности относиться к нему с уваже­нием. «А ты учения его слушай, и аще право учит, а не пытай его жития, ни укоряй его» a. Последнее условие — «аще право учит» — делает мирянина арбитром правильности учения, и это справедли­во, так как оба они — и священник, и мирянин — имеют один и тот же источник истины — книги. В призыве, адресованном неизвест­ным автором своим сослужителям-священникам, об этом говорит­ся прямо: «А еже мы не почитати начнем книг, то чим есмы лучше простецов?» b Другая сторона того же самого рационализма — это право (и долг) мирян на учительство. «Не рцем [миряне], аще бых имел учительство, то многих наказал. Дети имаши, други и ближники имаши, сия можеши совершение наказати и мзды большей сподобишися. Се же есть убо речено, аще кто и от простец слово мудрости имат, не подобает таити»с. А что если епископы и свя­щенники не учат вовсе или учат неправильно из-за своего невеже­ства или пренебрежения книгами? Эта ситуация смело рассматри­вается автором слова «О лживых учителях», который не скупится на выражения при обличении недостойного духовенства:

«О горе вам, наставницы слепии не учившися добре, ни утвержени книжным разумом, ризам красители, а не книгам, оставивше слово Божие, а чреву работающе, их же бог чрево... Наполнишася богатством имения и ослепоша, да уж ни сами учат, ни иным велят. О таковых бо рече пророк: будут бо в последние дни ругате­ли книгам, по своим похотям ходяще и будут лжи учители, иже введут многая в погибель и мнози имут последовати учению их неспасенному, но кривому и слабому... Егда пастуси возволчатся, тогда подобает овци овца паствити, в день глада, рекше смертнаго дни, не сушу епископу, и учителю, да аще добре научит простый и то добро... Доброе же учение приими, аще и святитель есть учай, то разумей, и писание глаголет: от плода их познает я» d.

а Измарагд И. Гл. 56. Опубликовано в: Архангельский А. С. Творения... Т. 4. С. 195; Шимановский В. Сборник Святослава 1076. С. 15.

b Измарагд I. Гл. 72. Частично опубликована в: Архангельский А. С. Творе­ния... Т. 4. С. 67; Павлов А. С. Памятники... // РИБ. Т. 6. № 7.

с Измарагд I. Гл. 16.

d Измарагд I. Гл. 71 (из св. Иоанна Златоуста) // Архангельский А. С. Творе­ния... Т. 4. С. 228.

53

 

 

Убеждение в том, что «книги» и человеческий разум являются достаточным источником истины и руководства в жизни, есте­ственно вытекает из предпосылки, что книги содержат все не­обходимое для спасения. И это, действительно, убеждение рус­ских авторов: «Ничто бо суть умолчали святые книги, еже нам на устроение. Мне же слезы приходят, егда слышу некия от цер­ковных глаголюща, яко не суть сие в книгах писано» a.

На этой прочной основе священных книг, то есть на Божест­венном Откровении, и опыте святых, которые в принципе не различаются, и строится христианская этика. Поскольку свя­щенник не имеет преимущества перед мирянином в области по­знания пути к спасению, то мирянин в своих шансах достигнуть спасения не отстает и от монаха. Хотя во всех православных си­стемах этики монашество, или девство, занимает более высокую ступень, «Измарагд» — книга для мирян, составители которой стремятся обнадежить своих читателей, указывая им путь к со­вершенству. Они борются против предубеждения, что спасение невозможно или особенно трудно в миру b, и подчеркивают опас­ности, подстерегающие человека в монастыре или в пустыне.

Слово псевдо-Афанасия «О различных образех спасения» утверждает: «Бог многи нам и различны пути спасения даровал... Не того же поста и жития и чистоты Бог истязает от живущих в миру, от тех живущих в горах и в пустынех, и в вертепех, и в мо­настырях житие имут... Мнози бо в миру живуще богоугодно достигоша меры тех, иже в пощении просияша в пустыни» с. Следу­ющий ответ святого Нифонта заставляет умолкнуть тех, кто, принижая статус мирян, увлекал их монашеским идеалом: «Ча­до, место не спасет никого, но дела спасут или осудят» d.

В краткой главе, приписываемой Златоусту, сохраняется класси­ческая иерархия ценностей: «Аще без печали желаешь быти, чело-

а Измарагд I.. Гл. 71 // Blasphemia (греческое сочинение, переведенное в XIV в.). Ср.: Седельников А. Д. Следы... // ТОДРЛ. Т. 1. С. 134.

ь Ср. взгляды Кирилла Туровского в: Федотов Г. П. Собрание сочинений в 12-ти томах. Т. X. С. 130.

с Измарагд I. Гл. 46 // Архангельский А. С. Творения... Т. 4. С. 52. Ср.: Изма­рагд I. Гл. 43.

d Измарагд II. Гл. 32. См. также: Vita Nephontis. гл. 64 // Рыстенко А. В. Materialen zur Geschichte des Byzantinisch Slavischen Literatur und Schprache. Одесса, 1928. С. 36.

54

 

 

вече, то уклонися мятежа мирскаго; аще ли невозможно ти того сотворити, то и в миру живя не будеши лишен Царства Божия, толь­ко буди щедр и милостив и уклоняйся всякия неправды» a.

Однако составитель «Измарагда» не согласен с этим скром­ным утверждением. Он переходит к наступлению, указывая на злоупотребления в монашеской жизни. Для многих отречение от мира оборачивается праздностью и паразитизмом. «Многая, ходивше в монастырь и не могуще терпети ту сущих молитв и трудов пробегающе и возвращаются, аки псы на свои блевоти­ны; инии же в отчаяние впадше, горее перваго согрешения со­грешают, овы сквозе грады мятутся, туне ядуще чужа хлебы... дни своя препровождают, позирающе, где пирови бывают» b.

Еще более суровой критике подвергаются те, кто уходит в мо­настырь в надежде сбросить с себя бремя социальных обязанно­стей: «Аще ли кто нищеты ради отходит в монастырь, или детей не могий кормити отбегает их не мога печаловатися ими, то уже не Божия для любве отходит таковый, ни потрудитися Богу хощет, но чреву он угодие творит, отбегая порожения своего. Тако­вый веры ся отмещет и есть поганаго горши... Дети бо оставлен­ные им голодом измирают и зимою изнемогают, боси и нази плачут, люте клянуще глаголют: почто нас роди отец наш и мати наша... Аще бо ны, братие, повелено чужи сироты кормити и не презрети их, кольми паче своих не оставляти... Не чернцем бо речено есть: наг бых и не облекосте Мене...» с

И все же монашеское мироощущение набрасывает тень на светскую этику «Измарагда». Мы ощущаем ее в аскетических правилах жизни, в грозных напоминаниях о смерти и Страш­ном Суде. И вообще во взгляде на жизнь как бессмысленную и безнадежную. «Слово св. отец о льсти мира сего» провозглаша­ет, что «в мире сем вся нестройна и исполнено лжи... погибе ис­тина и лжа покры землю... наше отечество на небесех, но мы только слышим о нем, но не имеем о нем представления». Это утверждение поясняется автором следующей притчей чисто платонического происхождения. Беременная женщина попада­ет в тюрьму, где у нее рождается сын, который и вырастает там,

а Измарагд II. Гл. 69. Ср. главы 71 и 138.

b Измарагд I. Гл. 26.

с Измарагд I. ГЛ. 27 // Православный собеседник. Казань, 1858. С. 512.

55

 

 

не имея никакого представления о внешнем мире и его красоте. Мать «многажды поведает ему о солнце, и о месяце, и о звездах, о горах и о холмех, и о дубровах, и как птицы летят и как кони бегут, и земля жито растит и вино и овощ». Но сын, который не видел и не знает ничего, кроме тьмы, не верит этим рассказам. «Тако и мы в изгнанием житии сем рождшеся и не веруем слышаще небесное житие, но точию сию маловременную жизнь знаем, худыя и убогия сласти, в нем же рождены есмы» a.

Это платоническое настроение, тоска по небесному отечест­ву, редко выражается русскими авторами. Русскому сознанию ближе другая, восточная буддистская притча, которая также на­шла себе место в «Измарагде». Это притча «О страннике и еди­нороге», хорошо известная в средневековой литературе. Убегая от преследующего его единорога (в «Измарагде его заменяют лев и верблюд), странник срывается в глубокую пропасть. Па­дая, он повисает на кусте, корни которого непрерывно подгры­заются драконом. Но даже окруженный со всех сторон угрозой смерти, человек спешит удовлетворить свою жадность и срыва­ет с куста золотые и серебряные листья (русский вариант) b. Мысль о том, что правда и справедливость безнадежно исчезли из этого мира, просвечивающая в первой, платонической прит­че, не только пустила глубокие корни на русской почве, но, воз­можно, даже выросла на ней. «Слово св. отец о правде и неправде» с название другой главы «Измарагда», представляющей не­малый интерес для истории русской этики. «Убо первее правда бысть Богом сотворена в человецех, потом же от неприязнена действа неправда воста, и прияша человецы неправду и возлюбиша, а правду оставиша и отвергоша. И остави я правда по сво­ей воле ходити...»d  Впервые эта тема появляется (в XV веке) в ли-

а Измарагд II. Гл. 76. Ср. аналогичную мысль, хотя и без символической формы, в проповеди «О славе мира сего» в: Пономарев А. И. Памятники... Вып. 3. СПб., 1894. № 39.

b Измарагд I. Гл. 10. Эта притча заимствована из легендарного жития свв. Варлаама и Иоасафа, но составителем «Измарагда» она приписывается «болгарским книгам» — возможно, слабый отголосок богомильской литературы без всякого намека на ересь.

с О двойном значении русского слова «правда» см.: Федотов Г. П. Собрание сочинений в 12-ти томах. Т. X. С. 200.

d Измарагд И. Гл. 135 // Пономарев А. И. Памятники... Т. 3. № 40.

56

 

 

тературе. Затем получает развитие в русском фольклоре, в пес­нях и сказках, становясь одним из самых глубоких убеждений русского народа: «Правда живет на небесах, а неправда — на зем­ле». a Однако в «Измарагде» эта концепция еще свободна от опас­ного социального квиетизма и отказа от каких-либо активных действий. Сначала победа зла приписывается выбору свободной человеческой воли — свободной даже теперь, каковой она была и в начале времен: «Самовласны бо есмы и своею волею погиба­ем, оставя бо правду, а злая творим, ведуще истину...» Но победа зла не является окончательной. Жизнь, с истинно христианской точки зрения, представляется как борьба между силами Добра и зла, и человек участвует в ней. «Психомахия» Пруденция, столь популярная на Западе в средние века, похожа на своего русского двойника: «Возста бо на девство блуд и погибе девство; гордость на смирение и на любовь ненависть. Увеждь, о человече, отны­не увеждь, кто сильнее, Бог ли или диавол, всех враг, и рассмот­ри, что лучше, грех ли погубляй или закон спасаяй»b.

Погруженный в эту жизнь-борьбу, не имеющую другого смыс­ла, кроме как приготовление к будущей жизни на небесах, чело­век должен руководствоваться двумя нравственными принципа­ми. Один из них носит положительный характер: это закон ми­лосердия; второй — отрицательный: это страх Божий. Древний иудео-христианский дуализм (phobos и agape), который можно наблюдать в памятниках письменности Киевской Руси с, прони­зывает также и весь средневековый период. Практически все главы «Измарагда», за исключением нескольких статей, посвя­щенных смирению, могут быть отнесены либо к одному, либо к другому принципу Чисто религиозные обязанности, несводи­мые к этическим нормам, занимают весьма ограниченное место.

а Ср.: «Песнь голубиной книги», перепечатанной в: Федотов Г. П. Стихи духов­ные. Париж, 1935. С. 142-144 из: Бессонов П. А. Калики перехожие. Москва, 1861-1864. № 77. ь Измарагд II. Гл. 135.

с Федотов Г. П. Собрание сочинений в 12-ти томах. Т. X. С. 188 и далее.

d О центральном положении смирения в шкале христианских ценностей см.: Федотов Г. П. Собрание сочинений в 12-ти томах. Т. X. С. 190-192.

Продолжение


Страница сгенерирована за 0.03 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.